Теоретические вопросы        06 января 2014        53         0

Абсолют

1389032471_absolutМы уже говорили, что гегельянцы, обозревая вселенную, видели много таких вещей, которых там не было. Одной из этих вещей, как полагаем, был абсолют. Понятие, как и само название, весьма внушительное. Оно, однако, само по себе весьма интересно, и оно (или нечто весьма на него похожее) представляет собой то, чего вам придется придерживаться, если вы хотите отрицать реальность изменения. Пожалуй, немного людей пожелают зайти так далеко, но довольно большое число их вполне готово преуменьшить значение изменения во вселенной. Вот почему они тяготеют к гегельянской точке зрения как к пределу, и этот предел делает еще более ясным тот взгляд, которого они действительно придерживаются.

Хорошо, предположим, что вы уничтожаете изменение. Вместе с ним вы уничтожаете и время. Время перестало существовать, а как относительно пространства? Пространство без времени не будет содержать в себе движения; оно будет безжизненной окаменелостью, подобно пушечному ядру. Парменид придерживался такого взгляда около 500 года до н. э., но с тех пор никто, кроме его ближайших учеников, не считал это правдоподобным. Совершенно очевидно, что, если не будет времени, не будет и пространства. Полностью неизменная вселенная, если таковая вообще существует, находится, таким образом, «вне» или «за пределами» пространства и времени. Есть некоторая ирония в том, что это понятие приходится выражать в пространственных метафорах.

На что же будет походить такая вселенная? Это будет нечто такое, что может «включать в себя» пространство и время, а между тем оно останется внепространственным и вневременным. Воспользуемся аналогией из повседневной жизни. Вам не покажется странным, если вам скажут, что вы — существо, обладающее сознанием, и поэтому воспринимаете движущиеся в пространстве предметы. Вы можете представлять себе движущиеся в пространстве предметы как существование иного рода, нежели сознание, которое их воспринимает. Короче говоря, вы можете представлять предметы находящимися в пространстве и времени, а свое сознание — находящимся «вне» пространства и времени. Вы заметите также, что ваше сознание остается в точности тем же сознанием, независимо от того, как двигаются предметы.

Теперь распространим всю эту концепцию на вселенную. В результате получится, что существует некое космическое сознание, находящееся в таком же отношении к предметам, как и ваше собственное сознание. Оно «вне» предметов, точно так же, как и ваше сознание. Оно всегда то же самое сознание, точно так же, как и ваше сознание. Далее, оно является надежным хранилищем ценностей, а это, разумеется, справедливо и в отношении сознания. Назовите это космическое сознание «абсолютом», и вы, наконец, придете к тому, что имели в виду гегельянцы. Как верил Джосайя Ройс, абсолют обладает всем человеческим знанием и обладает им таким же образом, как и люди.

В известном смысле так оно и есть. Но абсолюту также известны вещи, таким образом, каким мы их не знаем, а именно, ему известны они все. Это огромнейшая разница, так как это означает, что мы и абсолют столь же далеки друг от друга, как ограниченное и неограниченное, конечное н бесконечное, обусловленное и безусловное. Существует лишь один способ, которым вы можете знать все, а именно одновременно. Например, знать что-либо как будущий факт — это совсем не то, что знать это как теперешний факт. Следовательно, если существуют какие-то вещи, которые абсолют знает лишь как будущие факты, то, следовательно, абсолют не знает всего. Но такой результат противоречит нашей гипотезе. Таким образом, абсолют, зная все, знает все сразу.

Это дает нам такую вселенную, какую мы хотели, — надежную и прочную. Во всем, что действительно является реальным, изменение упразднено; и возникает подозрение, что это некая иллюзия, проистекающая, как любили выражаться гегельянцы, из «нашей ограниченной точки зрения». Это утверждение, однако, не означает, что наши впечатления о времени и пространстве грубо ошибочны, подобно вере в привидения. Оно означает, что время и изменение представляют собой «меньшие реальности», являющиеся результатом наших человеческих ограниченных возможностей.

Надо сказать, что действительно некоторые ошибки возникают именно таким образом. В древности, например, делались различные нелепые догадки о форме земли, и причиной их было то, что наблюдатель должен был находиться в какой-то точке на земной поверхности. Если бы вам удалось в те дни взглянуть вниз из стратосферы, вы увидели бы кривизну и, возможно, догадались бы тогда о ее шарообразной форме. Но в качестве обычного, неизменно находящегося на земле наблюдателя, которому приходится довольствоваться только непосредственными ощущениями, вы легко могли бы прийти к заключению Анаксимена, что земля — диск, плавающий в воздухе.

Вы, разумеется, ошиблись бы, но ошибка эта вызывалась бы скорее тем, что вам не было известно, а не тем, что вы знали. Наличие больших знаний дало бы возможность прийти к представлению о сфере. Подобным же образом, как сказали бы гегельянцы, изменение — это то, что вы приписываете миру, когда не знаете мир достаточно хорошо, когда не обладаете о нем тем полным и совершенным знанием, которым абсолют располагает относительно себя. Не столько ошибаетесь, сколько введены в заблуждение.

Ошибка, таким образом, есть просто недостаток знания. Это очень старая концепция, но гегельянцы неизменно питали к ней слабость. Ройсу даже удавалось, используя ее, утверждать, что наличие ошибки у людей доказывает наличие совершенного знания у абсолюта. Вам необходимо предположить, что где-то существует совершенное знание, для того чтобы осознать, что не располагаете им в полной мере.

Это представление о вселенной как о системе известных вещей, фактически как о системе, в которой вещи существуют лишь потому, что они известны, отражает многие из мотивов современного коммерческого общества. С одной стороны, наличествует явное влияние естественных наук: гегельянцы делали все, что могли, для придания человеческому знанию уверенности. В этом представлении имеется место вечного успокоения для ценностей, однако оно не было задумано как кладбище. Самое же главное это то, что там существует горячая, даже, пожалуй, трогательная убежденность в вечном постоянстве вещей, и эта убежденность продолжала существовать до тех пор, пока единственным видом постоянства, оставшимся в коммерческом обществе, не стало постоянство кризиса.

В прежние времена, однако, во времена великих надежд, чувства были другими. Исторические основы философии могли быть полностью утрачены и забыты благодаря спекулятивному методу, посредством которого состояния существования определялись как состояния известного, а изменение определялось как внешнее искажение действительности. Даже тот хвалебный гимн, который гегельянцы пели вселенной, рассматривался как простое описание факта. «Не дело философии, — говорил Бернард Бозанкет, — восхвалять вселенную или превозносить то удовлетворение, которое дает добродетель». Это весьма похоже на то, как если бы кошки, познакомившись с философией, сказали, что, дескать, не дело философии восхвалять сливки.

Несомненно, что гегельянцы любили вселенную или, во всяком случае, то, что они считали вселенной. Они любили ее с такой восторженностью, которая в менее трезвых людях была бы напыщенной. Они ее так любили, что боялись утратить хоть кусочек, и сохраняли всю как есть, без утрат и ущерба, наносимых временем. Их конечные «я» питались бесконечной субстанцией; они превращали хлеб и вино планетного существования в тело и кровь вечности. Это было неортодоксальное и поразительное чудо. И они появились на западной сцене как раз в тот момент, когда людям, по-видимому, оставалось выбирать лишь одно из двух: либо тощие, наперед рассчитанные радости утилитаристов, либо дебелые, беспорядочные горести пессимистов. Не так-то легко сказать, что лучше: теория, утверждающая, что нет удовольствия без арифметики, или теория, утверждающая, что удовольствия вообще не существует. В уме неожиданно возникает фигура Иеремии Бентама, врывающегося с графиками, диаграммами, счетными линейками и термометрами, чтобы разрешить этот спор. Однако гегельянцы, которые в остальном могли являться кем угодно, были здоровяками, и они упивались удовольствием с такой природной жаждой, что, наслаждаясь экстазом, никогда не забывали о его источнике.

Нам представляется, что именно это дало им возможность взирать на муки и зло мира со столь сочувственным спокойствием. Те, кто страдает от зла, стоят на иной позиции — это может быть борьба, смирение или отчаяние. Гегельянцы видели, что под выгнутой периферией земли лежит большое количество зазубренного, искромсанного металла с острыми краями; но, как они всегда спешили добавить, они также видели и небосвод.

Подобное спокойствие кажется почти застывшим как абсолют, но гегельянцы никогда не выражались ледяными метафорами. Для них вселенная скорее была вечным садом, где полным-полно семян и цветов, где распускающиеся листья, и листья увядшие, и все огромное потомство созидания и разрушения в беспорядке разбросано по космосу. «Абсолют не знает времен года, — сказал Брэдли в свойственном ему незабываемом стиле, — у него одновременно распускаются листья, зреют плоды и цветут цветы».

Вселенная содержит все сущее, и нет ничего за ее пределами. Ничего не может быть утрачено из вселенной, так как это уменьшило бы ее реальность. Ничто не может быть прибавлено к вселенной, так как это означало бы, что вселенная была несовершенная. Не существует ни «до», ни «после», ни времени, ни изменения. И снова было слышно, как воззвал дух Парменида, переживший падение империй и социальных систем: «…бытие есть, а небытия нету вовсе; путь достоверности здесь и он приближает к истине».

Трудно воздержаться от предположения, что эта любовь к вселенной выражала также и огромное удовлетворение существующим обществом. Соответственно с этим гегельянская метафизика связана с определенной стадией социального развития; и по мере того как эта стадия начинает исчезать из истории, метафизика порождает реакционные выводы. Этот факт с удивительной наглядностью выступает в идеологии, которая у квазифашистского правительства Южно-Африканского Союза служило средством оправдания проводимого им угнетения туземных народов. Рассмотрим следующее сообщение газеты «Нью-Йорк таймс» от 15 июня 1952 г.:

«Иоганнесбург, Южная Африка, 10 июня. — О характере умонастроения ультранационализма, который является источником политической силы премьер-министра Даниэля Ф. Малана в Южно-Африканском Союзе, можно составить себе представление на основании статьи видного члена парламента от националистической партии и представителя крупного капитала доктора Д. Н. Дидерикса в журнале «Инспан», органе деловых кругов, издающемся на языке африкаанс».

Доктор Дидерикс, бывший профессор университета и один из главных философов националистической партии, ставит следующий вопрос:

«Что мы подразумеваем под словом «африкандер»? Каковы наиболее примечательные качества нашего народа как такового, отличающие его от других и делающего его независимой реальностью?»

Великий поход переселенцев в глубь страны «выявил подлинную натуру африкандера», — заявляет доктор Дидерикс. Говоря о религиозности и «индивидуализме» африкандера, он пишет:

«Он рассматривал себя как часть мироздания, но отличным от остального мира, так как являлся носителем божественного начала. Он рассматривал себя как звено между вечностью и преходящим и в силу этого как некое совершенно особое и исключительное явление, обладающее собственной реальностью и ценностью.

Мы, являющиеся африкандерами, — во-первых, народ, потому что мы верим, что составляем одно целое, потому что мы как народ призваны исполнить то, что возложил на нас бог».

Вторую часть своей статьи доктор Дидерикс посвящает анализу тех «внешних факторов, которые влияют на африкандерский народ». Первый из них, по его словам, — это недостаток веры.

Второй, говорит он далее, — стремление к равенству, вытекающее из недостатка веры.

«Мир, утрачивающий всякое ощущение абсолютного, должен по необходимости отрицать иерархию ценностей, — говорит он, — и в конечном счете уничтожить всякие различия, дискриминации и границы, что приведет к равенству, нивелировке, разрушению того, что отличает одного от другого.

Треккер (голландский первопоселенец) соблюдал и поддерживал различия и линии деления. Деления на день и ночь, зиму и лето, дождь и засуху, черное и белое. Но современный мир этого не хочет. Современный мир — это мир масс, мир среднего. В массе все имеет одинаковый вид».

Таким образом, последствия гегельянской теории удивительны. Будучи систематически выведенными, они окажут влияние на каждое решение, которое мы можем сделать, и на каждый метод исследования, который мы можем применить. Например, теория говорит нам, что все проблемы и их решения пребывают полностью известными в абсолюте. В этом случае наш образ действий, когда мы столкнемся с какой-либо проблемой, сведется соответственно к тому, чтобы открыть уже существующее решение, а не формулировать какие-либо программы активного изменения. Мы начинаем испытывать странное ощущение, что все конфликты уже были ранее разрешены, все битвы выиграны.

Эта теория приносит явное успокоение, в особенности в те времена, когда мало что можно сделать в практическом смысле. Но думается, мы можем сомневаться в том, что миссис Никсон, например, предпочла бы прошлое разрешение ее проблем в абсолюте будущему их разрешению в пространстве и времени. Собственно говоря, гегельянское утешение, по-видимому, есть в некотором роде эрзац. Мы в состоянии пересчитать изъяны один за другим, если станем наблюдать, какое влияние эта теория оказала на этику, политику и общественную жизнь одного из ее виднейших представителей — Бернарда Бозанкета.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *