Обряды, обычаи, поверья, мифы, предрассудки        12 февраля 2013        86         0

Археологические мифы

Не получивший специального филологического образования и далекий от понимания того значительного пути, который проделала классическая филология в критической оценке литературной традиции, Г. Шлиман возрождал дилетантски-наивную веру гуманистов в подлинность всего, что сообщали древние авторы о греческой или римской старине. Но его вера, подкрепленная недюжинным упорством и организаторским талантом, буквально сдвинула горы, тысячелетиями скрывавшие города легендарной эпохи. Описанная Гомером Троя, родина Приама, Гектора и Париса и цепь ратных подвигов Ахилла и Агамемнона, «злато-обильные» Микены, «крепкостенный» Тиринф — все это вставало перед современниками из трудов Шлимана, из этой пестрой смеси археологических публикаций и биографических данных самого исследователя. Скептики, не верящие книгам Шлимана, могли отправиться к местам раскопок (за его счет!) и убедиться воочию, что Троя действительно существовала, а богатые золотом погребения в окрестностях Микен относятся к древнейшей Греции, а не к византийскому или турецкому времени. Некоторые из исследователей, наблюдавшие за деятельностью Шлимана как археолога, в частности В. Дерпфельд, ставший его помощником, понимали, что Шлиман некритически воспринимает не только мифы, но и добытый им самим археологический материал.

Однако Шлиман не ошибся в главном — в существовании гомеровского мира, который мог быть изучен в перекрестном свете археологических мифов и данных. Тольео после его смерти установили, что им открытые памятники Трои, Тиринфа, Микен гораздо древнее того времени, к коему относили греки Троянскую войну. История эгейского мира сразу углубилась, по крайней мере, на два тысячелетия, и стало в этих новых рамках возможным поиск следов тех царств и народов, о чьем величестве повествовали мифы.

Раскопки Шлиман вел непрофессионально: в процессе поиска «гомеровских» следов разрушил он не менее, чем открыл. По другому совсем вел раскопки английский археолог Артур Эванс, с начала XX в. на протяжении четырех десятилетий копавшего на Крите. Фрески на стенах критских «дворцов», рельефы на сосудах, рисунки на миниатюрных каменных печатях — все это ошеломляло, напоминая грандиозный красочный альбом без пояснительного текста: таблички, в изобилии обнаруженные Эвансом в кносском дворце, долгое время не поддавались дешифровке, но, и расшифрованные (уже после смерти их открывателя), они почти ничего не дали для понимания духовного мира древнейших обитателей Крита, оказавшись документами хозяйственной отчетности.

Насколько противоположным могло быть восприятие открытого материала, ясно из оценки изображений быков на фресках кносского дворца и, особенно, на знаменитых золотых кубках из Вафио (Южная Греция) как А. Эвансом, так и другими исследователями, обращавшимися к истории искусства Крита.

Археологические мифы

Эванс полагал, что на одном из кубков представлены эпизоды охоты, на другом — поимки молодого дикого быка с помощью прирученной коровы, служащей приманкой. В первой сценке бык идет по следу коровы; во второй — движением хвоста «вероломная подруга затевает любовный разговор»; в третьей — охотник, воспользовавшись этой любовной игрой, накидывает лассо на ногу могучего животного. Немецкий исследователь К. Келлер увидел в сценах на кубках из Вафио осознанные догомеровским художником фазы одомашнивания дикого быка: охоту, поимку, приручение. Другой немецкий ученый, А. Рейхель, объяснял поимку быков не хозяйственными потребностями, а чисто спортивным интересом. Один из первых российских авторов, занимавшихся Критом, А. Н. Дальский, считал все предложенные до него интерпретации кубков из Вафио антинаучными и утверждал, что речь идет о давно одомашненных игровых быках, прирученных наподобие кносских длительной упорной тренировкой к галопу и несению человека на рогах. Тот же автор трактовал изображения религиозных церемоний на кносских фресках как «процессии представителей родов, несущих предметы нового производства»; его не смутило, что среди этих «предметов» были кастаньеты, флейта, лира, двойной топор, а многие участники шествия вообще ничего не несли, а воздевали руки в молитвенном экстазе.

Еще больший произвол царил в интерпретации менее красноречивых памятников. Немецкий историк 30-х годов Э. Бете усмотрел в устройстве лестниц кносского дворца свидетельство «женственности» критской культуры, в силу чего ей было суждено стать легкой добычей мужественных и воинственных индо-германцев. «Низкие широкие ступени лестницы, — писал Э. Бете, — лениво поднимаются к дворцам. Для женщин удобные, для мужского шага они были слишком низки». В те же годы В.Л. Богаевский расценивал критское общество как матриархальное, но его падение объяснял не вторжением извне, а начавшимся на Крите разделением труда — выделением скотоводов.

Таковы некоторые из археологических «мифов», возникших на почве изучения древнейших культур Эгеиды. Дешифровка документов линейного письма, важнейшие открытия на территории Малой Азии, пролившие свет на истоки мифологических представлений древних критян, прогресс этрусской археологии — все это сделало подобные фантастические толкования достоянием историографии. И оживить их в памяти следовало лишь для того, чтобы дать представление о сложностях, возникающих при истолковании мифологического материала.

Прямое «совмещение» мифов и археологических находок может привести к созданию своего рода научных кентавров, этих никогда не существовавших сочетаний элементов, в реальности каждого из которых в отдельности не возникает сомнений. Но вероятность использования неправильных методов, разумеется, не должна бросить тень на древние легенды как источник, помогающий объяснить «невнятный», но обладающий огромным потенциалом язык археологии.

В свое время Дж. Грот, как бы оправдываясь перед критически мыслящими читателями в том, что начинает историю Греции изложением всякого рода «басен и легенд», привел античный анекдот о художнике Зевксисе, искусно нарисовавшем занавес, за которым ничего не скрывалось, кроме холста. Так и мифы и легенды греков, по мнению Грота, — это всего лишь красочный занавес, за которым нет никакой исторической картины, но все же они интересны, как живописное полотно. Шлиман и Эванс «сдернули покрывало» с мира, не освещенного до того ни одним лучом света. Мифы и стали для них теми яркими лучами, которые осветили немые камни. Однако сами мифы, как показал последующий научный анализ, представляли сложный спектр разновременных элементов, пеструю гамму цветов, подчас несовместимую с точно датируемым археологическим материалом. Поэтому фантастической может быть интерпретация, даваемая памятнику, но не сам миф как источник знаний.

Мифологическая традиция, донесенная до нас легендами греков, впервые была зафиксирована Гомером в его знаменитых поэмах «Илиада» и «Одиссея». Как и эпические сказания других народов, гомеровский эпос значительно удален от той эпохи, которая находится в центре его повествования. От Троянской войны Гомера отделяли не просто несколько столетий, а целая пропасть. По одну ее сторону — общества со сложившейся государственной организацией, письменной традицией; по другую — примитивные общины, начинающие свою историю на развалинах эгейского мира. Переселения народов смели и «златообильные Микены», и «крепкостенный Тиринф», и множество других городов не только на Балканском полуострове, но в Малой Азии и Сирии. Волны их докатились до Египта, памятники которого повествуют о «народах моря» и одержанных над ними победах. Западные страны, прежде всего Италия с окружающими ее островами, приняли часть народов, вытесненных пришельцами с первоначальных мест обитания.

Гомеровские поэмы отразили эти события лишь косвенно, рассказав о героях, не похожих на современников поэта, и о жизни, совсем не похожей на ту, которой жил поэт. У Гомера были воспоминания о прошлом, сохранившиеся в песнях аэдов, но в них по тем или иным причинам одни события приобрели огромное значение, а другие, может быть более важные, остались в тени.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *