Теоретические вопросы        22 января 2014        43         0

Что такое истина

1390411950_dzhon-celyet-meriУсловия, при которых какое-либо утверждение является истинным, неодинаковы с теми, при которых данное утверждение известно как истинное. Теория познания соответственно распадается на две части: проблема определения критерия и проблема методов его применения. Это значит, что если какое-либо утверждение удовлетворяет критерию истины, то тогда оно истинно; и если нам удастся успешно применить какой-то метод для определения того, удовлетворяет ли утверждение критерию, то мы будем знать, что утверждение истинно.

Утверждение (предложения или высказывания) — это расположение символов (обычно слов) в соответствии с синтаксическими правилами существующего языка. Слова относятся к чему-то иному, чем они сами, а синтаксис — к чему-то иному, чем он сам. Например, в предложении «Джон целует Мэри» под «Джоном» подразумевается определенный мужчина, под «Мэри» — определенная женщина, под «целует» — определенное действие и под всем синтаксическим отношением — подлежащее — глагол — дополнение — подразумевается определенное отношение, которое мы будем считать приятным, существующее между Джоном и Мэри в пространстве, да и во времени.

Пожалуй, нам следует сказать, что мы имеем в виду, говоря «подразумевается». Здесь имеется в виду действие, посредством которого предложение вызывает какой-то вид поведения по отношению к данной ситуации. Вызванное этим поведение будет, по меньшей мере, вниманием, но оно может быть и чем-то большим. Так, «Джон целует Мэри» — это по крайней мере один из способов сказать: «О, посмотрите! Джон целует Мэри». А рассерженный отец, воскликнув: «Черт побери! Джон целует Мэри!» — покажет, что было затронуто не только его внимание.

Таким образом, предложения собой представляют одно из многих звеньев, связывающих человека с окружающей его средой. Теперь предположим, я спрошу вас, при каких условиях вы будете считать предложение «Джон целует Мэри» истинным? Ваш ответ будет — разве не так? — что предложение «Джон целует Мэри» истинно, если Джон действительно целует Мэри, но что будет оно ложным, если он этого не делает. А под этим, думается, вы будете подразумевать, что поцелуй Джона и Мэри — это событие, происходящее в пространстве и времени, вообще независимо от всякого предложения об этом и от наблюдения других людей, и, вероятнее всего, это действительно произойдет тогда, когда будут соответствующие условия.

Условия, при которых какое-либо утверждение является истинным, в себя включает, следовательно, три элемента: утверждение, упоминание о ситуации в пространстве и времени и самую ситуацию. Мы можем тогда сказать, что когда ситуация существует, то относящееся к ней утверждение истинно, а когда она не существует, утверждение, в котором говорится о ее существовании, ложно. Если подобная манера выражаться представляется слишком педантичной, мы можем прибегнуть к более разговорной форме: когда вещи являются такими-то и такими-то, а утверждение гласит, что они таковы, тогда истинно это утверждение; или же, когда вы правы, однако не обязательно сами думаете, что правы, но если мир таков, как вы говорите.

В свете всего этого можно понять, почему не в состоянии мы сделать какое-либо предложение истинным, просто испытывая в отношении него определенные ощущения или утверждая его ссылкой на авторитет. Ни интенсивность чувства, ни могущество престижа не изменят того факта, что данная ситуация является именно той, какой она есть в существующем месте и в текущее время. Мы можем изменить ситуацию, воздействуя на нее, но тогда мы получаем другую ситуацию в другое время, и любое предложение, относящееся к этой другой ситуации, будет другим предложением, истинность которого, мы, как и прежде, изменить не в состоянии.

В какой-то мере события в нашей власти; истина — нет. Говорил, что это — благословение с политической точки зрения. Так оно и есть с любой точки зрения, которую можно только вообразить. Ведь наш контроль над событиями зависит от знания нами того, что представляют они собой, т. е. возможности для нас перейти от фантазий, эмоций и приказа к самим событиям. Ведь если бы не тот факт, что не можем мы изменить истину, то были бы мы не в состоянии совершенно сознательно изменить мир.

Очевидным представляется, что любое другое отношение к этому вопросу будет субъективистским. Тогда истина будет рассматриваться как зависящая не от отношения между предложением и познающим человеком. Подтвержденным предложение будет считаться не тем, что в мире происходит, а тем, что происходит в душе. И в таком случае эта точка зрения покатится под откос благодаря неимоверной силе притяжения солипсизма и навсегда спрячется у подножия горы в тумане и грезах.

1390411967_sudiyaМы дошли в своих размышлениях до такого понимания, когда случайно прочли высказывания двух самых знаменитых бейсбольных судей, касающиеся их собственной методологии. Когда читали, повергла в изумление самая очевиднейшая вещь: что спортивные судьи не могут работать, не будучи философами. Надев маски и нагрудники, они вынуждены наблюдать великие проблемы существования и переходят (как можно догадаться) обычные философские позиции.

Они, по-видимому, особенно расходятся в вопросе о том, насколько их решения зависят от внешнего мира и насколько от внутреннего ощущения. Билл Клем, будучи, пожалуй, августейшим из арбитров, однажды заявил: «Я не называю их такими, как вижу; я называю их такими, как они есть». Это триумфальное провозглашение того взгляда, который отстаивается на этой странице.

С другой стороны, Чарли Моран, спортивный судья, почти столь же непревзойденный, сам того не подозревая, примкнул к епископу Беркли. Чарли сказал: «Могут быть мячи и могут быть удары, но пока я их не называю, они ничто». Первая часть предложения относится более объективно к событиям, чем это одобрил бы Беркли; но это в значительной степени смягчено условным предложением и подавляется величественностью заключения — esse est affirmari — «Пока я их не называю, они ничто».

Несомненно, Чарли Моран хотел отстоять авторитет судей, и в прагматическом смысле он был совершенно прав. В том, что касается матча, удары будут такими, как он скажет, а несогласие может быть подавлено, как и в политике, посредством изгнания несогласного. Несомненно, это избавляет игру от перебранки и драки. Практическая необходимость вызывает появление лица авторитетного, суждение которого, таким образом, становится действительным для всех. Данный авторитет, полагаясь на свои собственные ощущения и на свои убеждения относительно них, кончает тем, что считает их столь же окончательными для познания, какими они являются и для самой игры. Приятно видеть, что Чарли Моран избежал этой последней иллюзии, жертвами которой стало много императоров и князьков.

Представляется достаточно очевидным, почему существуют спортивные судьи, и в совокупности причины этого подтвердят правоту Билла Клема. Предполагается, что мяч, брошенный от одного игрока к другому, имеет определенную траекторию и что эта траектория пройдет или не пройдет через пустое пространство, ограниченное горизонтально коленями и плечами игрока с битой, а вертикально перпендикулярами, поднятыми вокруг домовой площадки. Если траектория реального броска проходит через этот участок, бросок является ударом; если нет, то это мяч.

Основной задачей судьи является наблюдение траектории каждого броска и сообщение о ней. Для этой цели он в прекрасном вооружении стоит позади домовой площадки. Он стоит там потому, что это та позиция в пространстве, которая наиболее вероятно даст возможность проводить точные наблюдения. Но если полет мяча не является событием, происходящим в этом месте и в реальное время, если это всего лишь нечто в индивидуальном сознании и поэтому может произвольно определяться, то судья может с такой же непринужденностью, но с большим гораздо удобством сидеть на левой трибуне.

Таковы философские допущения бейсбола, и в них вряд ли можно сомневаться. Когда зрители со своих высоких, но не беспристрастных мест рекомендуют, чтобы судье дали новую пару очков, то они хотят улучшить не его наблюдение за собственной душой, а его наблюдение за внешним миром. Когда игрок с битой после третьего удара указывает место посредине между третьей базой и домом, то он хочет сказать, что именно здесь пролетел мяч, а не через пустую колонну, которую он охранял.

В основе бейсбола, как и в основе всякой другой игры и даже в основе всей человеческой деятельности, за исключением той, которой занимаются самые заядлые софисты, лежит убеждение, что поведение вещей не обязательно зависит от нашего наблюдения за ними и что то, что мы говорим относительно мира, настолько истинно, насколько мы в состоянии сообщить, что именно происходит. У людей в крови это естественная и (надеемся) неизлечимая тяга к реализму. Если бы они во все времена были свободны от нажима организованной мифологии, если бы они исходили только из науки и своего собственного здравого смысла, то их прогресс в познании был бы поразительным и их контроль над событиями примирил бы их друг с другом и с миром.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *