Врачевание и погребение        26 октября 2016        97         0

Дуализм тела и духа

Происхождение дуализма тела и духа

Пусть тело помещалось на деревьях или в земле, или под камнями; пусть жрец думал, что он его в конец устранил,— все-таки ни в коем случае не была исключена возможность того, что бы собратья по орде напали на след настоящего образа существования отошедшего. Со временем, именно с развитием большей оседлости, когда народ пребывал в большей близости к доктору, просочилось в народ так много сведений, что укрывание и даже уничтожение трупов представлялось все более трудным делом. Правда, трупы, как и раньше, погребали, сжигали, укрывали на деревьях или в дуплах деревьев, бросали в воду, и т. д. но это делалось все более и более с ведома и, в конце концов, и при содействии — народа; ибо начинавшаяся борьба классов укрепляла в конечном результате все-таки господство класса старейших. В идеологии рядом с этим произошел величайший переворот: рождение дуализма, который с этих пор становится постоянно повторяющимся явлением.

Ведь несмотря на то, что тело, как будто, было открыто народом, жертвования продолжались своим чередом. Сверхчувственное существо, дух, воплощенный принцип эксплуатации, знакомство с которым уже тут и там приходилось сводить, выступало теперь на ряду с мертвым телом, отдельно от него и в то же время неотделимо, как самостоятельное существо, как человек, но человек без телесный. Открытие происходило — благодаря бросающимся в глаза погребальным приемам, к которым жрец бывал вынужден, главным образом, началом разложения. Если он погребал, сжигал или как-нибудь иначе уничтожал тело, и это подмечали, то он мог заявлять, что действует в интересах народа. Он уничтожал в таком случае прожорливого, хищнического духа умершего, уничтожая тело. Если он прикручивал члены к туловищу, для того, чтобы иметь возможность поднять мертвеца на ветви дерева и там его поместить, то это делалось тоже для того, чтобы обезвредить дух, хотя может быть лишь до известной степени, поскольку в этом была надобность. Народ нашел объект, по поводу которого он мог дать полный простор выражению своего неудовольствия эксплуатацией. Но он, подобно иконоборцам средних веков и подобно доведенным до положения нищих наемным рабочим в начальных стадиях капитализма, ярость которых обращалась против машин, смешал эксплуататора с орудиями эксплуатации. Так и анархист ополчается против государства, как главного зла, вместо того чтобы ополчаться на класс, орудием которого служит государство.

Но напрасны были старания открыть тайну эксплуатации. Если народ устраивал проверку жертвованиям, то принесенные жизненные средства регулярно исчезали. Мертвеца никак не могли насытить, пока не угодно было жрецу объявить его раз навсегда умиротворенным. Могущественная традиция в союзе со всеми неизбежностями социального порядка жизни парализовали противодействие народа; известный срок для опекания духа умерших должен был быть предоставлен жрецу. Тут ничего не меняло и установление того, что приемы погребений, о которых идет речь и свидетелями которых был народ почти всегда совпадали со стадией уже начинающегося разложения. Тело, правда, было неспособно к приему пищи; но ведь и то, что жило и питалось, было не погребенный и разлагающийся труп, но особое существо, не поддающееся восприятию — дух. Последний не возвращался обратно в тело, если для него на месте погребения не клали съестные припасы, но он не вселялся в тело и не выселялся из него, как душа в позднейшем представлении, но сначала он оставался самостоятельным индивидуумом, подобно жрецу, который иногда отождествлял себя с духом, когда этого требовала его таинственная практика.

Так как жрец втайне производил, само собою разумейся, удаление трупа, то мы можем предположить, что восприятие народа сначала простиралось только на внешнюю сторону погребения. Все молодое поколение народа смотрело теперь с неудовольствием на погребение, сожжение, помещение на дереве и т. п. и требовало разъяснения, не вдаваясь в то же время в рассмотрение телесного состояния погребенного. Да ведь последний и был при уничтожении тела на втором плане, поскольку погребение в земле или под камнями, сожжение, бросание в воду и т. п. во всяком случае было достаточно, чтобы сделать человека неспособным к приему пищи. Ставили такой вопрос: почему это его хоронят, сжигают, бросают в воду и т. д., почему? По виду жрец принимал тут в расчет лишь интересы народа. Ибо если бы он не устранял умерших, то, говорил он, никакого конца не предвиделось бы жертвованиям, обременявшим народ. Ведь мертвые и дух вначале отождествлялись, и устранение мертвого означало устранение трудно умиротворяемого, опасного духа. Но удивительным образом и по уничтожении тела не прекращалось съедание приносимых пожертвований, когда тому устраивали поверку. Видели также иногда духа и собственными глазами, потому что ведь не знали, что это был жрец, который там исполнял роль духа. Таким образом, полного ручательства безвредности духа не давало и уничтожение тела, или оно вступало в силу лишь после того, как в течение известного времени длилось снабжение духа. Продление этою срока регулировалось, конечно, большей частью еще и самой кочевой жизнью, так как обычно уход орды от места жертвований полагал конец обеспечиванию; но тут должны были также сказаться и соотношения общественных сил.

Какой успех сделала идеология, когда нашли, что подлежащее устранению тело было уже в состоянии разложения, (начинающегося или уже наступившего), это мы более ярко представим еще на одном примере. Предположим, что состояние разложения открыто было при погребении, сожжении, или другом каком-нибудь способе устранения тела; что, быть может, некоторые из товарищей совершенно случайно натолкнулись на это в тот момент, как жрец готовился предавать земле мертвое и уже перешедшее к разложению тело.

Народ: Ты кладешь больного в землю?

Жрец: Это не больной…

Народ: Как? Он ведь мертв уже разлагается!

Жрец: Он мертв…

Народ: Но он не сейчас только умер! Он уже вчера, должно быть, был мертв! Как он мог в таком случае есть и пить? Ты говорил ведь, что он жив и питается яствами принесенными нами?

Жрец: Он и сегодня жив еще и может вкушать пищу и питье, как это он делал вчера…

Народ: Так значит он одновременно и мертвый и живой?

Жрец: Да, это так.

Народ: Что он мертв, это мы видим; но не видим, чтобы он был жив!

Жрец: Великого поглотителя вы и не можете воспринимать вашими чувствами, как вы знаете. Как мертвый он доступен вашему восприятию, но как живой — он сверхчувственен.

Народ: И он был и вчера все таким же?

Жрец: Он был и вчера таким же.

Народ: Да кто же тогда съел яства? Разумеется, живой, сверхчувственный!

Жрец: Вы верно говорите.

Народ: А ты ведь говорил вчера, что этот, который теперь лежит в виде мертвеца и вчера также был мертв, получал питание?

Жрец: Вы верно слышали; я поминал его имя; ибо тело и дух правда, раздельны, но они все-таки друг с другом связаны и составляют одно.

Народ: А когда он бывает погребен? Почему бывает он погребен?

Жрец: Почему? Вы этого не знаете?

Народ: Когда он погребен, то он не может принимать никакой пищи!

Жрец: То-то и есть. Эго средство я выдумал, чтобы избавить нас от ненасытного.

Народ: Прекрасно! Попробуем…

Опыт, впрочем, показал, что и связывание (форма скорчивания) мертвого или всевозможные меры его уничтожения не доставляли никакой абсолютной защиты от наводившего страх голодного духа. «Дух», вопреки всему, требовал, чтобы по крайней мере некоторый срок получал снабжение. Народ заключал это из продолжавшеюся исчезновения пожертвованных даров. Жрец полагал конец отеканию, когда он замечал, что способность к снабжению жертвователей по какой бы то ни было причине достигла своего крайнего предела. Но системы удаления трупа от живого места жрец держался и впредь крепко, так как присвоение им доставляемой пищи могло совершаться с большим удобством в отдаленном месте, нежели на глазах сотоварищей по орде. А что срок отекания не простирался неограниченно, это члены орды могли приписать, значит, тем приемам погребения, которые потому и впредь являлись необходимыми и полезными.

Мы должны здесь вполне выяснить себе следующий вопрос: почему орда, сознав факт кончины одного из своих членов, не прекращала доставку необходимой пищи? Ведь приношение даров тому, кто признан мертвым, не имело никакою смысла!

Мы знаем, как первобытным врачевателям условия хозяйственной и социальной жизни давали возможность пробудить веру в жизнь после смерти, и как сильно должны были они желать, с точки зрении своих личных интересов и интересов своих классовых товарищей, сохранения этой веры. В действительности ведь получал не умерший, а тот, которому была поручена забота о нем, предназначавшееся первому приношение пищи и питья. Если бы эти приношения не были съедаемы, если бы их постоянно вновь и вновь находили нетронутыми. то тогда могли бы серьезно подумать о прекращении снабжения. Но теперь, когда вопрос, жив или не жив был человек, оказывался под сомнением, благодаря мероприятиям жреца, а исчезновение тех жизненных припасов не было сомнительно, то незаметно пришли к тому, что стали продолжать традиционное приношение пищи в пользу больных и беспомощных даже тогда, когда сама очевидность должна была вразумить жертвователей насчет действительного положения дела. Но чего в самом деле хотели? Если бы не приносились «жертвы», то этим подрывали всю стройно организованную систему не только опекания умерших, но также и опекания больных. В таком случае должны были устранить опекающих, врачей, жрецов, во многих отношениях совершенно незаменимые духовные верхи парода, что было равносильно обезглавливанию социальной организации. Далее, против себя имели решительную и организованную оппозицию как раз этих лиц, которые жили, хотя и не исключительно, от тех приношений. В перипетиях вечно вновь разыгрывающейся более или менее открытой борьбы между народом и жрецами, последние имели на своей стороне влиятельный класс старшин, которые, как мы видели, усмотрели в жертвовании совершенно правильную необходимую повинность, несомую в пользу центрального управления хозяйства, от которого исходило целесообразное с социальной точки зрения употребление питательных продуктов.

Признание действительной естественной смерти под влиянием восприятия признаков разложения поэтому не имело вовсе практическим результатом прекращения доставления средств к существованию умершему. Идея жизни после смерти восторжествовала над всеми нападками; только представление, которое составляли себе о пожирателе жизненных припасов, с течением времени, благодаря меняющимся классовым отношениям, модифицировалось.

Представление о душах есть идеологическое выражение компромисса между материальными интересами поколения молодого народа и старшин. Практически победа осталась за последней группой, которая была представительницей идеи продолжения жизни после смерти; все равно, в телесном ли виде, или в без-телесном, отошедший должен был получать обеспечение. Однако, жречество не могло по своему усмотрению растягивать продолжительность срока обеспечения; раз тело было мертво, то достаточно было, если дух получал снабжение в течение некоторого ограниченного времени. А затем он шел своей дорогой, он уносился в потусторонний мир и там угасал.

Нет сомнения, что эти препирательства классов по вопросу о природе души, ведут к представлению о душе живущего (производящего) человека, являются не только результатом постепенно повышающегося развития производства; что «тело» народом «открывается» не единственно благодаря механически прогрессирующей оседлости нашего первобытного охотничьего народа, что познание смерти тела являлось внезапным прозрением в собственное грядущее социальное поражение вследствие укоренявшейся экономической эксплуатации, резкое освещение классового противоречия. Мы должны в этом месте нашего рассуждения основываться на значительном общественном перевороте, при котором в известные моменты более молодые силы производили энергичный напор на старых мистификаторов. Они приковали к позорному столбу более древнюю практику погребения умерших и организации пожертвований и, не будучи в состоянии совсем опрокинуть слишком крепко утвердившуюся систему опекания больных и мертвых и вообще распределения, достигли, однако, того, что старые господа были принуждены теперь применять другие, более тонкие приемы, для того, чтобы взнуздать мятежное молодое поколение.

Мы можем только в общих чертах сказать, что эта революция в сфере идеологии должна идти рука об руку с организацией первобытных производственных отношений в более или менее крупном масштабе, и что, по всей вероятности, зарождение религиозного дуализма и души живущего совпадает с началом тотемистического периода или, соответственно, падает на этот период. «Жизнь после смерти есть с точки зрения производящею класса жизнь полумертвых, лишь временно оживляемых, временно трудоспособных индивидуумов, в которых через приношения более молодых время от времени вливается жизнь, и подобно тому, как при погребении умерших, по возможности, производится иллюзия жизни тела, так и вера в общественную необходимость и полезность старейших в орде искусственно поддерживалась в молодом народе. Но вот сфера влияния старейших захватила сферу производства, жрец простер свою власть на душу производителей, «живущих». Общественный прирост был организован на пользу производству. Во имя этой «жизни до жизни» новая форма эксплуатации присоседилась к существовавшей доселе. Самые старшие и самые младшие в орде, представители «государства» и «природы» должны были получать обеспечение. Дети и подростки, поставленные под руководство старых политиков, были экономически инспирированы, оделены творческими силами, которые, правда, были весьма фиктивного характера, однако, все-таки давали право требовать некоторого преимущества в снабжении жизненными припасами. Дуалистическое разделение тела и духа служило иллюстрацией на индивидууме существовавших в обществе противоположностей. Но «дух» стал двоякого рода. С одной стороны от тела производящего народа, который пополнял свои функции все в более и более мертвом и механическом состоянии, отделилось духовное руководительство обществом, душа государства, невидимая и вечно алчущая, карающая, но «справедливая», переживающая тело душа. С другой стороны самостоятельно выделялся дух юности, душа природы, душа, созидающая тело, материнское лоно общества, т. е. его производящего среднего слоя. Счет происхождения по женской линии больше всего показал достижение самостоятельности юношества в противоположность классу отцов, именование (по женской линии) создало ее прямое отношение к великому духу. Оно стало духом от его духа, ибо во имя его и по его предписаниям и законам производило оно мясо от его мяса. Его имя достаточно было для производства. Он был самодеятельным принципом, который действовал в природе и ее идеализировал. Природа (великий дух в животном образе) была создательницей всех вещей; не было заслугой деятельного класса, если мясо истребляемых в пищу животных умножалось. Живущий «человек» мог производить лишь благодаря особой душе, которая ему давалась по особой милости.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *