Врачевание и погребение        28 октября 2016        161         0

Душа человека

dusha-cheloveka

Для жреца должно было быть очень нежелательным, если уже разлагающееся тело открывал молодой народ, и жреца упрекали в том, что ведь в таком состоянии разложения человек не мог есть незадолго перед тем предложенные ему яства. Опекатель мертвых должен был тогда согласиться, что эта часть человека, во всяком случае, мертва и неспособна к принятию пищи какого бы то ни было рода. Но вместе с тем он доказывал, что обстоятельство жертвований в силу этого не должно прекращаться, так как данный человек уже в ином своем бытии, как сверхчувственное существо, взял к себе пищу. Народ не мог отрицать, что таким сверхчувственным существам он до сей поры и раньше уже приносил жертвы; ново было для него только то, что дух-то стоял в известном отношении к мертвому телу, что он представлял его дополнение, между тем как до того существование отошедшего для народа было только продолжением или перерывом похожего на сон состояния «больного».

Таким образом, ничто не мешало, не смотря на несомненность смерти тела продолжать далее снабжение вплоть до истечения ставшего обычным срока. Ибо уверенность в существовании нуждающегося в пищи духа тут образовывала известный мост. А тело, бывшее раньше камнем преткновения и соблазна, теперь можно было и не удалять; наоборот, оно приобрело теперь новую важную функцию. Так как дух, мнимый получатель приносимых жертвований, был в отсутствии или, по крайней мере, не мог быть вызван по желанию, то нужно было молчаливое соглашение относительно места, с которого он уносил дары. Обозначение места делалось тут часто посредством воздвигнутых деревянных колов каменных колонн, крестов, шестов с флажками и т. д.; далее: посредством установки очагов, урны, горшков, ваз — на подходящих местах. С каждым, одиноко стоящим или имеющим необыкновенную форму деревом, с каждой уединенной скалой, горной вершиной, жертвенной часовенкой, поскольку лишь этим обозначалось определенное место, могла быть связана обязанность жертвований. Разумеется, прежде всего, жрец должен был знать, где народ пребывал со своими дарами.

Но мог ли быть еще лучший символ обязательности жертвований чем тело или телесные останки умершего.

Старались сохранить тело путем различных приемов мумифицирования, старались приложением предметов, бывших во владении умершего, сохранить черты его индивидуальности, также изображения каменные, глиняные, деревянные, далее маски, отпечатки лица, должны были представлять не подлежащую разложению искусственную замену самого умершего и стать памятными знаками, устройство которых уже одно само по себе в позднейшее время доставляло жрецу значительный доход.

Раз тело было убрано, например, похоронено, то обыкновенно не считали лишним создание ясных примет для мест жертвований. Мы, поэтому, видим, что ставили на могилу, на место, где лежал мертвый, кол, колонну, деревянную маску, жертвенный камень и т. д. Или вешали придатки, будь то оружие, орудия, предметы одежды или украшения, — на то дерево, в ветвях которого укрыли мертвеца. Что здесь возможны были комбинации самого разнообразного рода, и что такие комбинации еще и теперь встречаются, это ясно и обнаруживается во многих примерах.

Во всяком случае, и позже стремления жреца направлялись, как и вначале, где только представлялась возможность к тому, чтобы поддерживать веру в дальнейшую жизнь отошедшего, пользуясь его телом, представляя это тело как бы живущим. Но если эту веру в сохранение жизни тела нельзя было удержать, то, как уже сказано, в таком случае это тело обыкновенно служило напоминанием обязательности жертвований, а место погребения служило местом этих пожертвований. Чем более похожим на раньше жившего бывает сохранен труп, тем легче душа возвращается к телу, говорил жрец. Если мертвого и нельзя оживить на продолжительное время, то все-таки можно это сделать, по крайней мере, моментами.

Иногда доктор сам заставлял воскреснуть к действительной жизни кого-нибудь, якобы давно умершего, и таким образом, разумеется, достигал самого великого престижа путем этой мистификации. Но народ мог уже быть доволен, если он имел уверенность, по крайней мере, — время от времени, иметь возможность входить в сношения с тем или другим духом, которому приписывалось та или иная чудесная сила. За соответствующие жертвенные дары и молитвы можно было добиться счастья на охоте и исцеления от болезни и недомоганий всякого рода, можно было даже со свету сжить какого-нибудь ненавистного человека. Для всего этого доктор-колдун, который должен был, конечно, быть сведущим в изготовлении смертельных ядов, предоставлял свою помощь. Для достижения действительных или воображаемых выгод жрец являлся человеком необходимым. Он всегда ловко пускал в ход сверхчувственное там, где его обычные приемы ему отказывались служить. Всюду должен был вмешиваться дух, способности которого, благодаря этому, возросли до беспредельности. Он стал необыкновенно эластичным и что он не мог проскользнуть через замочную скважину, то это лишь потому, что тогда еще не было замочных скважин. Но он научился проникать во всевозможные вещи, не только в человеческое тело, которое составляло его принадлежность. Откуда исходит это искусство «вселения» и «выселения» в какие-нибудь предметы и из предметов с целью их «одушевления» или «обездушивания».

Без сомнения, этот образ заимствован от естественного явления дыхания. Так как дыхание есть то, что исчезает в момент умирания, то и душа, до известной степени, отождествляется с дыханием живущим, она стало быть, лишена формы и могла бы быть названа «душой, подобной дыханию». А эта душа у диких народов ясно отличается от духа умерших, с которыми мы до сих пор имели дело, которые имеют человеческий образ и отождествляются до пределов возможности с тем человеком, от которого он произошел. Эту душу умершего мы узнали, как самое древнее представление о душе; душа живущего, лишенная формы, душа, подобная дыханию, возникла позже. От дыхания последняя заимствовала лишь внешнюю форму, а сущность ее заключается в том, что она душа живущего. Дуализм тела и духа, плоти и души, переносится с умершего человека на живого. Сфера власти жреца-колдуна расширилась благодаря этому до необычайных размеров, ибо такой вещью, которая имела дух, доктор получал возможность управлять. Что живущее получало тоже душу, которая могла вселяться в тело и из него выселяться, это было только формулой для того возобладания над народом жреца и его классовых товарищей. Рассмотрим это явление поближе. Что из себя представлял человек в первые дни по наступлении смерти? Насколько возможно жрец заставлял умершего под видом больного продолжать жить. Он достигал этой цели устройством погребения в виде спящего и т. д. Под видом спящего больного опекал он его до того момента, когда у него являлась необходимость удалить тело; ибо близость жилищ затрудняла его деятельность в особенности тогда, когда начиналось разложение.

Мы знаем, что народ, в конце концов, все-таки добрался до того, что мертвый был мертв. Народ знал состояние смерти и разложения очень точно из наблюдений над охотничьими животными и над людьми. Всякий раз, когда смерть человека была вызвана насильственным путем, знали, разумеется, тогда, что он был мертв. Он таким и оставался на самых древних ступенях развития; но позже он, однако, часто по истечении многих дней восставал от мертвых, когда колдун его брал под свою охрану, продолжал жить — как дух и требовал готовности жертвовать со стороны оставшихся в живых. Воскресение из мертвых было такое представление, которое не могло явиться через наблюдение насильственной смерти, но которое возникло из системы опекания больных, когда последнее со временем включило в свое ведение и опекание мертвых. Народ вначале не знал еще никакого восстания из мертвых, но лишь восстание от одра болезни. Это восстание было или возвращением выздоровевшего в среду орды, или же, в случае убрания трупа, было воскресением в виде не возвращающегося обратно, но, в известных случаях, принимающего видимый образ, «духа». Если в последнем случае народ узнавал о подлинном состоянии умершего, то бывший перед тем одр болезни превращался в смертный одр. Народ знал, что разложение тела начиналось не непосредственно после момента смерти. Таким образом, он вывел заключение: тело, переходящее в состояние разложения, должно было похолодеть уже, по крайней мере, три дня тому назад по наступлении смерти. Потому-то и говорится о «восстании от мертвых» и «о жизни после смерти», так как отошедший в те дни, когда он уже должен был бы быть мертв, получал еще пищу и питье и, по показанию жреца, брал их себе. Рассуждая последовательно,— не было никакого препятствия для продолжения снабжения.

Восстание от мертвых могло настоящим образом найти почву лишь тогда, когда о смерти заключали не по ощущению разложения и не на основании приемов «убираний», устранения трупов, но когда смерть уже наблюдалась до начала разложения.

Но что означало тогда слово мертвый? Прежде всего, оно означало состояние, в котором тело было неспособно принимать пищу. Поэтому то позже, когда постоянное наблюдение и контроль привели к признанию тела за время первых дней мертвым,— стали находить ненужным снабжение пищей и питьем во дни промежуточные между наступлением смерти и началом разложения. Другая, первичная причина перерыва жертвований была та, что жрец признал присвоение их вблизи человеческих жилищ не осуществимыми. Так как дух там не питался именно потому, что жрец не считал условия к тому благоприятными, стали признавать, что дух отсутствует.

Так это и было в первые дни по наступлении смерти. Тогда труп обычно оставался «на катафалке», так часто случалось у австралийцев. Настоящее погребение и, вместе с тем, приношение жертвований начинается с того момента, когда становятся заметными первые следы признака разложения. Почему же жрец тотчас же не убирал раньше мертвеца для того, чтобы сейчас же начать эксплуатацию? Из мудрых соображений! Он должен был сообразоваться с древним порядком, по которому лишь с началом разложения принимались меры собственно погребального характера, преследовавшие цель «устранения». До того был мертвец больным, а теперь становился алчущим пищи духом, которого устранение тела до возможности обезвредило.

Представления о присутствии или отсутствии духа очень шатки; они, впрочем, и играют второстепенную роль, как все идеологическое. Первичными же является отношение жреца и народа, массовая противоположность. Жрец при этом сообразовался с обстоятельствами и придавал жизни, созданной представлениями, форму, которая наиболее отвечала его целям. Поэтому дух должен был то присутствовать, то отсутствовать, являться самостоятельным человеческим существом, то лишенной формы «вселяющейся и выселяющейся» «душой подобной дыханию». В основных чертах, впрочем, вера в душу оставалась себе верной, да иначе, как и могла бы она сохранять и осуществлять свою власть над обществом?

Так как тело служило знаком для места куда приносили жертвования, то дух, в общем, был привязан к местам по близости тела, ибо здесь он находил себе пищу. Тело рассматривалось само по себе как нечто безжизненное, мертвое; то, что его оживляло, хотя бы только и временно, именно в моменты жертвований, был дух. Тело имело таким образом второстепенный характер и не имело того важного значения, как дух.

Раз дух поедал пожертвования, то его естественно приходилось представлять себе не иначе, как в человеческом образе. Таким образом, несмотря на устранение тела при начале разложения и после этого момента все время, пока длилось время снабжения, дух все продолжал рассматриваться, как нечто телесное и человеческое, большей частью невидимое, но иногда также обнаруживающие свое живое присутствие. Ведь не знали об ухищрениях с целью обмана и переодевания, которое применял жрец-колдун. Итак, с того момента, как теряли из виду тело умершего, душа принимала человеческий образ. Но какой образ принимала она, если ее представляли, мыслили вместе с телом, как одно целое с ним, образующее цельного человека? Ответ: никакого. Пока тело было видимо налицо и являлось свидетельством полной человеческой природы отошедшего, душа могла рядом с ним оставаться лишь чем-то лишенным формы.

Живущий имел тело, но, как это в особенности находили подтверждение и состоянии сна, это тело в сущности было также способно к приему пищи, как и тело погребенного или другим каким либо способом похороненного.

И живущий тоже получал душу, нечто невидимое, оживляющее, нуждающееся в пищи. Она должна была быть лишенной формы, так как она была «инкорпорированной» душой (вселенной в тело) и могла лучше всего быть отождествленной с дыханием человека, ибо ее старались представить себе возможно более чувственно. Естественная забота жреца!

Если кто умирал, то его, значит, покидала эта «душа подобная дыханию», и она превращалась через несколько дней, когда начинались собственные меры погребения, и достигала самостоятельного существования в виде человекоподобного, но не воспринимаемого чувствами духа покойника, который, правда, при надобности мог и обратно превращаться в прежний свой вид; ведь должен он был иногда опять вползать в свое тело. Соединение тела и духа, которое повторялось при каждом жертвовании, означало, с точки зрения общественного целого, постоянно возобновляемое удовлетворение общих социальных потребностей. Раз тело и дух были разъединены, то и социальная эксплуатация вновь раскрывала свою пасть.

Оживление было или воображаемым, когда душа, якобы, оживляла мертвое тело или какой-нибудь безжизненный предмет; или же воскресший к жизни не думал умирать и жрец его только выдавал за умершего, чтобы потом иметь возможность хвалиться, что он уже отлетевшую душу своими заклинаниями вновь заставил вернуться. Видно тут, какие возможности представлялись жрецу, который шел на то, чтобы расширить свое господство над живущим человеком. Это было ему не трудно, раз его товарищи по возрасту со всей готовностью подавали ему руку помощи.

Живущий человек, таким образом, должен стать объективным носителем интенсивных дуалистических представлений, потому что жрец, как повелитель души, мог таким путем основать свое господство над живым и действующим человечеством и необычайно организовать и укрепить это господство. Завоевательный поход дуализма, исходя от мертвого человека и приводя через спящего и больного человека к человеку живому вообще, означает в то же время прогрессирующее подчинение все новых и новых сфер жизни высшей верховной власти жречества, т. е. воплощения господствующих первобытных духовных сил. Таким образом, из врачей-колдунов, в конце концов, вышли военные доктора и судьи, князья и цари.

По представлению гавайцев (Сандвичевы острова) каждый человек имеет душу, так как иначе он был бы безжизненным. «Если человек умирает, то душа его от него отлетает. Она хотя и является только воздухом, однако, отличается от обыкновенного воздуха большей плотностью и теплотой и потому ясно распознается или воспринимается духовидцами. Жрецами духов предков, такая душа, если она отлетает от умирающего, может быть принужденной обратно вернуться в мертвеца. Нередко случается даже, что душа, покидая тело на целые часы и даже дни, в него возвращается обратно; ибо когда «унигепили» дух предков — покровитель семьи — встречает улетевшую душу, то он побуждает ее, тронутый иногда жалобным воем оставленных родственников, вернуться обратно в умершего, благодаря чему тот опять пробуждается к жизни. Если же душа не соединяется вновь с телом, то она принимает через некоторое время образ ранее ею одушевленного человеческого тела». Или о жителях островов Пеляу (Каролинский архипелаг) говорится между прочим: «Конечно, душа, как она может быть вынуждена путем заклинаний покинуть свою обитель в человеческом теле, так она может быть принужденной противоположным волшебством обратно вернуться в покинутое ею уже тело. Если она и не возвращается, то, мало-помалу, она сгущается в образ духа, большей частью незримого, который по своему виду точно походит на тело, воспроизводя даже его родимые пятна и рубцы ран и называется уже не эдальбенгель, а адален. Некоторое время это духовное существо держится еще трупа, так как чувствует большое притяжение к своему прежнему телу, по крайней мере, до истечения продолжающегося несколько недель траура; а потом блуждает, долго паря над морем и землей, пока, наконец, не уходит в царство духов».

Как сильно зависит развитие представления о духе от образа погребения мертвых, может нам показать взгляд на мир идей как раз упомянутых здесь островитян Южного моря, который в общих чертах, впрочем, также уже свойствен и жителям австралийского континента. Странствование, через которое проходит душа после смерти, составляет поразительную параллель с земной участью отошедшего. Некоторые австралийские племена думают, что душа, когда она покидает человеческое тело, сначала представляет из себя лишь «теплый ветер», который можно ощущать, хватать, удерживать и сжимать в руке, но который не имеет никакого вида (внешней телесной формы). Но если после смерти какого-нибудь человека она покинет его тело, то она принимает через некоторое время человеческий образ, который в точности соответствует наружному виду покоющегося в могиле мертвеца, однако не является компактным и видимым для глаза обыкновенного человека. Отошедшие души или духи имеют всегда в точности образ одушевленных ими раньше человеческих тел. Объяснение этих представлений такое же, как и объяснение описанных обстоятельств погребения мертвых. Вполне сформированный образ получает отошедший лишь при установлении его снабжения; лишь в этом образе он может вкушать пищу и питье. Раньше, чем духу будут принесены пожертвования, он не имеет никакого побуждения принимать человеческий облик. Так как животным в кругу народов Южного моря не подают никаких приношений, то и душа животного по смерти не получает образа животного, но остается как бы «горячим дыханием».

Этот примечательный факт относительно жителей Соломонских островов. Впрочем, находится объяснение упомянутым странствованиям души не в отношении к жертвоприношению и таким образом не дает никакого исторического объяснения этим вещам. Правда, ясно различаются оба древнейших представления о душе, но бываем в заблуждении насчет того, какой из них более древний. Если принять в соображение ступень развития островитян Южного моря, а также и австралийцев и изображать, просто религиозное воззрение этих дикарей, не исследуя их с точки зрения исторического развития, то тогда, конечно, можно прийти к пониманию, что «первобытный человек понимает под своей «бессмертной» душой, прежде всего, лишь органическую жизненную силу, жизненную и двигательную детальность своего тела и вообще еще никаких определенных представлений не делает об особых свойствах, присущих его душе до и после отрешения ее от тела». Чтобы понять сущность обоих представлений о душе, которые свойственны уже довольно развитой ступени островитян Южного моря, но которые уже встречаются и у австралийцев континента, разумеется, необходимо исследовать их происхождение. Тогда обнаруживается тот факт, что оба представления различной давности, и при том представления об имеющей человеческий образ душе есть более давний. В вышеприведенном примере из области Южного моря (и Австралии) выступает прежде всего лишенная формы душа, которую мы обозначили, как душу живущего и с которой потом, по истечении нескольких дней, обыкновенно образуется имеющий человеческий образ дух умершего. Но было бы совершенно неправильно отсюда заключать, что в этом преемственном порядке дан и порядок исторического развития, что значит имеющая человеческий образ душа с точки зрения исторического развития является более поздней, чем другая.

На одно важное обстоятельство следует указать, именно, что в приведенных примерах из области Южного моря открывающееся преемство в точности соответствует общему процессу отдельных фаз тамошнего погребения мертвых,— обстоятельство, которое оставляется без внимания, но которое при нашем рассмотрении имеет основное значение, поскольку обстоятельства погребения нам дают заручку для установления исторического развития и соотношения по давности описанных представлений о душе. Фаза времени опекания старше времени первых дней по смерти, в которые тело при погребальном обряде тех стран обыкновенно еще бывает на лицо и видимым для всех, равным образом и представления о человекообразной душе, каковою является она во время периода опекания, древнее, чем лишенная формы, «инкорпорированная» душа.

Если кто-нибудь в силу болезни или смерти выбывал из орды, то в каждом случае являлся вопрос: будет ли этот больной живым или станет духом, вернется ли он, как выздоровевший, или будет он держаться вдали, как дух, превратится ли он в нормального человека, или же в неуловимого, прихотливого духа? Это были вопросы довольно веского характера, ибо от ответа на них зависели, в силу связанной с ними обязанности жертвований, значительные экономические интересы. В особенности старались, чтобы самим несколько разобраться, проследить сущность духа. Для этой цели должны были познакомиться с сущностью мертвого тела, которое сначала имели еще в своей близости. Так как умерший в этот первый период принимался за спящего больного, то, когда дуализм был перенесен на первые дни смерти, умерший получил также душу, но душу, поскольку она была совместима с состоянием живущего. От живущего, как это знали, исходила постоянно двойственность, «тело и дух»; следовательно дух должен был находиться уже в живущем, хотя он здесь и был иного рода, чем дух самостоятельный, человекообразный. Сравнивали живущего с мертвым. Последнему не хватало дыхания, теплоты, жизни и движения. Как дыхание входит в тело и из него выходит, так точно делает и душа, объяснял жрец. Спящий больной и живущий получили, таким образом, душу, которая не существовала самостоятельно и которая не могла принимать никакой пищи. Она и не нуждалась ни в какой пище. Она мыслилась, как продуктивная сила в человеке, как эманация тотемного божества. Этот великий дух, во всяком случае, не мог жить без жертвоприношений.

И позже жрец предпочитал, в общем, предоставлять «живущему» съедание пожертвованных яств, чем прибегать к помощи духа; поэтому, например, и в гораздо более поздние времена все еще практиковали погребение в виде спящего и по возможности расширяли (мумифицирование). Какого рода душу, подобную дыханию или же имеющую человеческий образ, ставили или принимали жрецы, зависело каждый раз от данных обстоятельств; во всяком случае, оба представления были к услугам, могли также переходить друг в друга и подлежать многообразным превращениям. Душа живущего прокрадывалась к спящему, когда он просыпался; в голову жреца, когда он пророчествовал; в погребенного мертвеца, в какую-нибудь часть его тела или в какой-нибудь кумир; в какой-нибудь кол или камень, который собой обозначал место жертвований — как скоро лишь приносились в дар жизненные припасы.

Если кто умирает, то, как мы это знаем по сведениям об областях Южного моря, его душа, подобная дыханию и лишенная формы, становится свободной и через несколько дней превращается в человекообразный дух сообразно с фазами погребения, с их первоначальным простым положением на носилки и с последующими затем мерами. Так как время опекания начинается с момента убрания тела в особое место погребения и, так как вкушающий пищу и питье дух мог быть представлен лишь в человеческом, полном, хотя и невидимом образе, то этому духу лишь с вышеуказанного момента приходилось все более и более очеловечиваться. Также и на том основании, что он был выздоровевшим, воскресшим, который естественно снова принимал свой прежний человеческий образ.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *