Теоретические вопросы        06 января 2014        59         0

Гегельянство

Гегель и англосаксы

1389024639_gegel«Для англичанина, — писал Филипп Гуэдэлла в своей манере Оксфордского союза, — его остров есть часть суши, окруженная иностранцами». В девятнадцатом веке сами иностранцы тоже так думали: и, размышляя о культурной изолированности англичан, они находили некоторое утешение в том, что в торговом отношении эти англичане сами всех окружили.
Французский философ Виктор Кузен заметил в 1828 г., что «Англия не бедна изобретениями, но история свидетельствует, что она не обладает той силой обобщения и дедукции, которая одна только в состоянии довести какую-либо идею или принцип до его полного развития». Это довольно поспешное суждение о стране, которая дала миру Ньютона и в которой в это время рос Дарвин.
И все же Англия пребывала в состоянии культурной изолированности, как и подобает нации с расширяющейся экономикой и с исчезающими сомнениями касательно своего собственного превосходства. В 1842 г. Теннисон носился с ужасной мыслью — бросить Европу ради жизни среди дикарей на островах Тихого океана, чтобы там «воспитывать мой смуглый род». Картина того, как будущий лауреат превращается в дикаря, — одна из самых комических фантазий, какие только можно себе представить. Ничего подобного, возможно, и не могло произойти: история не настолько весела. Но резкий отход Теннисона от этой идеи представляется несколько нарочитым: «Я наследник всех веков в первых рядах времени». Иными словами, история достигла своей кульминации в викторианской Англии, и всякий дальнейший прогресс может быть иным лишь по степени, но не по характеру.

Другим барьером для проникновения идей было чрезмерное внимание, уделяемое англиканской ортодоксии. Это была эпоха, когда мистер Гладстон отказался нанимать прислугу, пока не узнает ее взглядов на отношения церкви и государства, когда некий Роберт Блейкли стоял (как он выразился о немецком мышлении) «потрясенный до ужаса смелостью и глупостью, с которыми выражаются доктрины, не содержащие ни крупицы священных текстов, ни здравого смысла», когда доктор Арнольд выдвинул перед ошеломленными студентами в Регби двойной идеал — быть христианином и англичанином. Столь узко-теологическая концепция не могла охотно допускать философию, в которой сама трансцендентность религии должны быть превзойдена. Да и философский климат Англии был не более гостеприимным. Сэр Уильям Гамильтон, знакомый с кантианством, сделал из него вполне законный вывод, что конечная действительность непознаваема. Герберт Спенсер несколько позже и по иным основаниям пришел к такому же взгляду. Джордж Генри Льюис (более известный, вероятно, как мистер Джордж Элиот) решил, что Юм раз и навсегда покончил с философскими теориями, и соответственно полагал, что «интерес к философии стал чисто историческим». Перефразируя слова Энгельса, можно сказать, что эти мыслители перевели свое невежество на греческий язык и назвали агностицизмом.

Гегельянство поэтому проникало медленно, но, тем не менее, упорно. Несколько раньше в этом же веке Кольридж намекнул, что он умеет читать по-немецки. Через тридцать лет Карлейль раструбил о таком же таланте от Крейдженпаттока до Челси. И действительно, Карлейль иногда писал по-английски, как по-немецки. На самом же деле в английскую мысль проникла не гегельянская доктрина, а немецкий идеализм, которым она была порождена и основной гордостью которого она являлась. Но Карлейль пробил брешь в обороне острова, и когда Гатчисон Стерлинг вернулся после пребывания в Гейдельберге и в течение восьми долгих лет писал «Тайну Гегеля» (The Secret of Hegel), то вся оборона рухнула.

Гегельянство

Томас Карлейль

В Америке, где философская мысль была более столетия подражательной, положение было соответственно такое же. Эмерсон выступал в роли более бледного и менее жизнерадостного Карлейля, прочие конкордские мудрецы носились с различными идеями, а Маргарет Фуллер после полугодового размышления согласилась признать существование Вселенной.

Существовали и теологические барьеры. Гарвард неодобрительно смотрел на еретические выводы трансцендентализма. Иель изгнал кантианскую философию как подрывающую мораль в обществе, а попечители Принстона возвестили о многообещающем намерении «превратить это учреждение в приют для благочестивых юношей в эти дни всеобщей и прискорбной развращенности». Судьба может быть жестокой к самым благородным намерениям.

Когда научные центры не желают воспринимать новые идеи, то идеи начинают развиваться у их стен. В этой связи приятно узнать, что гегельянство проникло в Америку через старую пограничную линию. В 50-х годах XIX в. один примечательный иммигрант, Генри Брокмейер, отведав американской студенческой жизни и не получив удовлетворения, отправился в миссурийскую глушь, ища мудрости непосредственно у природы. Он, таким образом, стал единственным трансценденталистом, повиновавшимся основному завету этой теории; ему воздалось по заслугам, и он, наконец, прибыл в Сен-Луи.

Здесь, в «тевтонском городе радикального типа», он встретился с Уильямом Торри Гаррисом, у которого сумел возбудить такой энтузиазм, что тот стал «таким преданным пропагандистом гегельянства, какого еще на свете не было».

Гегельянство

Уильям Торри Гаррис

Такое сочетание на иноземной почве немецкой культуры, немецкого пива и немецкой философии было неотразимым. Хотя Гаррис, привезший экземпляр гегелевской «Большой логики», и обнаружил, что ничего, кроме первой части, понять там не может, это не охладило его энтузиазма. Ведь в XIX в. главным в мыслях считался размах, а ясность была пугалом мелких умишек.

В соответствии с этим Гаррис, взяв у Гегеля столько, сколько Гегель позволил, основал «Журнал спекулятивной философии», руководясь похвальным желанием «поднять уровень американского мышления», как говорилось в «Обращении к читателю». Желание это было частично осуществлено, хотя преимущественно трудами человека, родившегося еще дальше от просвещенности Новой Англии, — калифорнийца Джосайя Ройса.

Гегельянство

Джосай Ройс

Ройс был блестящим студентом и, став преподавателем риторики и логики в Калифорнийском университете, он должен был с печалью ощущать свою изолированность. Во всяком случае, в 1882 г. он воспользовался возможностью приехать в Гарвард для замены Уильяма Джемса, ушедшего в годичный отпуск. Тем самым Ройс отказался от постоянной должности и повез свою жену и ребенка за три тысячи миль — и это ради того, чтобы иметь на год работу, за которую он должен был получить всего тысячу долларов.

Джордж Герберт Палмер, услышавший эту историю из первых уст, сообщает, что в тогдашней Калифорнии «духовные ценности не имели большого значения в глазах искателей золота». Экономические условия, предложенные Ройсу, наглядно показывают, как относились к духовным ценностям американские университеты.

Действительно, Ройсу пришлось бы покинуть Гарвард после первого года, если бы сам Палмер не ушел в годичный отпуск и ему не потребовалась бы замена. После второго года Ройс стал незаменимым. У него произошло столкновение с руководством университета, в результате которого он потерял вознаграждение в тысячу долларов. Ройс отказался прочесть лоуэлловский цикл лекций, так как это было связано с признанием некоторых религиозных доктрин. Но начиная с 1885 г., когда он опубликовал свою книгу «Религиозный аспект философии», гарвардские студенты и американская интеллигенция вообще стали выслушивать непрерывный поток замечательной прозы, весьма походившей по вкусу и питательности на морские галеты. «Студенты, — говорит Палмер, — знали, что выше их уровня происходит нечто значительное, и все должным образом были в приподнятом настроении».

С внешней стороны Ройс, по-видимому, представлял собой более поразительное зрелище, чем это позволяют расплывчатые контуры большинства философов. «У него была, — говорит автор одной вышедшей книги в словах, которые я не считаю лестными для данной профессии, — круглая некрасивая фигура со слаборазвитой мускулатурой, но его огромная, похожая на купол голова производила внушительное впечатление, и все, кто его видел, сразу понимали, что перед ними философ». Et vera incessu… Истинного философа узнают по его голове. О Вергилий!

Таковы были первые шаги гегельянства, которому тогда предстояло покорить новые миры. Некоторые из тех, кем оно овладело, так и не сумели овладеть им; некоторые из тех, кем оно овладело, думали, что они с ним не согласны; а некоторые соглашались с ним, не зная, что они думают. В течение целой эпохи вселенная уютно размещалась в конечном человеческом разуме, создавая тем самым впечатление, что разум простирается до бесконечности. И люди, которые мало находили в природе заслуживающего любви, сделались закадычными друзьями систем, категорий и космических духов. Это было последний раз, когда философия среднего класса была уверена в мире.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *