Теоретические вопросы        25 января 2014        45         0

Множественность и риск

1390618555_mnozhestvennostНаучный метод как система взаимосвязанных частей основан на некоторой характеристике предложений. Мы подходили к предложениям как к индивидуальным сущностям с целью разъяснить, что мы подразумеваем, называя какое-либо предложение истинным. Часто бывает удобно подходить к предложениям подобным атомизирующим способом, и фактически к ним в значительной степени так и подходят в традиционной логике.

Но на самом деле предложения не являются атомарными, если под этим прилагательным мы подразумеваем, что каждое из них абсолютно обособленно, не связано ни с каким другим суждением. Когда бы мы ни говорили, мы в действительности говорим группами предложений, маленькими системами, даже когда произносимое кажется одним предложением.

Предположим, например, кто-то говорит: «Сегодня утром на небе ни облачка». Это кажется всего одним предложением. Но давайте рассмотрим теперь все другие предложения, которые подразумеваются этим предложением. Оно подразумевает целый ряд предложений, определяющих существительные «облачко», «небо» и «утро»; ряд других предложении, определяющих «на», «ни» и т. д. Короче говоря, все, что вы произносите, каким бы единичным оно ни казалось, будет подразумевать ряд других утверждений, относящихся к синтаксису, к словарному составу языка, которым вы будете пользоваться.

Определение является действием, устанавливающим соотношение терминов, а соотношение, как мы сказали несколько выше, является направлением поведения на окружающую среду, в которой мы живем. Более того, поскольку язык представляет собой общественную собственность (если только вы не изобрели целиком свой собственный), то определение является общественным действием. Это означает, что пользующиеся языком, а их, разумеется, насчитываются миллионы, пытаются направить свое поведение на окружающую среду насколько возможно одним и тем же способом. И действительно, если невозможно хотя бы приблизительно достичь такого единодушия, то не будет никаких общественных действий и даже совместной жизни.

То, что справедливо в отношении словарного состава, справедливо и в отношении синтаксиса. Именно синтаксис дает языку возможность выражать отношения, существующие во всем мире. Синтаксис представляет удивительно высокий уровень обобщения, так как огромное число и многообразие конкретных взаимоотношений могут быть полностью выражены предложными фразами, субъективно-предикатными структурами и т. п. Синтаксис, таким образом, можно уподобить анатомированию, которое человечество совершило над скелетом вселенной, или, точнее говоря, все еще совершает, так как знание, полученное с помощью предыдущего анализа, совершенствует самый анализ. Именно отражение космической структуры в синтаксисе спасает нас от изоляции в непосредственных обстоятельствах и дает нам возможность действовать по заранее задуманному плану.

Однако в добавление к тем другим предложениям, которые должно грамматически или логически подразумевать всякое произнесенное предложение, существует еще и другая группа, связанная с ним посредством простой ассоциации. Здесь мы обнаружим то, что можно назвать «эмоциональными обертонами», намеками на похвалу или порицание, на радость или печаль, на ценность вообще или просто на случайное воспоминание. Хотя предполагается, что это — специфическое свойство литературного выражения, все же трудно и, пожалуй, невозможно освободить от него полностью какое-либо предложение. Нам представляется, что большинство людей, услышав предложение: «Сегодня утром на небе ни облачка», — почувствуют радостно-приподнятое ощущение, обычно возникающее при такой погоде. Эта связь, разумеется, не является ни логической, ни грамматической, но ее вряд ли можно избежать.

Мы должны, следовательно, сказать, что, когда мы говорим, мы говорим как бы целыми томами. Многоречивость представляет собой просто отчаянное и, пожалуй, невротическое произнесение всех тех предложений, которые более здоровыми или более уравновешенными людьми всего лишь подразумеваются. Обратите внимание, что тома, которыми мы говорим, получают часть своего содержания от ощущения, часть — от того рода мышления, которое показывает нам суставы мира, а часть — от практической деятельности, в которую мы всегда и неизбежно бываем вовлечены. Отсюда вытекает, что мы не можем ничего сказать, не подразумевая того единства ощущаемого, мыслимого и практического, которое, как мы заявили, составляет суть научного метода.

Когда мы размышляли минуту назад над ощущаемым, мыслимым и практическим, то обнаружили, что в каждом из них, если брать их по отдельности, имеются значительные дефекты. Ни одного из них, сказали мы, недостаточно для познания. Мы полагали, однако, что если взять их вместе, то будет достаточно.

Исходя из этого, должны дать теперь некоторые уточнения, а именно те, которые покажут, что будем подразумевать под словом «достаточно». Мы считали, что какое-либо предложение является истинным, если факты таковы, как утверждается в этом предложении. Считали, что каждое предложение при условии, если оно не содержит переменных величин, является истинным, или же ложным и всегда остается таким, каким оказывается. До сих пор мы выражаемся и, как думается, должны выражаться абсолютами, так как основой всякого познания является артикуляция такого рода между предложениями и миром.

Но когда начинаем описывать узнавание истинных или ложных предложений, то начинает проявляться наша человеческая ограниченность. Будучи стесненными благодаря непосредственной близости небольшими участками времени и пространства, тем не менее, говорим о гораздо больших промежутках пространства и времени. Имея перед собой беспорядочное множество качеств, должны нащупывать посредством догадок ту систему, которая придает им форму. Переносясь в будущее и соприкасаясь с его новшествами, должны проверять посредством действия все то, что с помощью ума и чувств считали существующим.

Таким образом, какова бы ни была уверенность, что то или иное данное предложение обязательно быть должно либо истинным, либо же ложным, мы все же испытываем некоторое сомнение относительно того, каким же из двух является это предложение. Вы можете сказать, например, что длина какого-либо стола в какое-либо данное время составляет или не составляет точно шесть футов. Длина стола, однако, меняется в зависимости от температуры и давления, причем это также относится и к длине вашей линейки. Вследствие этого в качестве практического мероприятия вы производите ряд измерений, которые покажут вам границы, несомненно, довольно узкие, в пределах которых меняется длина.

Совершенно очевидно, что не можете провести всю свою жизнь, занимаясь измерением одного этого стола. Придется, следовательно, остановиться на так называемом выборочном методе и определить длину как можно лучше на основе нескольких измерений. Здесь существует некоторый риск ошибки, но приходится идти на него. Идя на этот риск, можете испытать успокоение благодаря чудесной красоте статистической процедуры, которая, хотя и пугает перспективой ошибки, облегчает вашу душу, устанавливая с математической точностью, какова будет вероятность ошибки.

Вероятность ошибки — это вероятность того, что данное предложение не выражает существующего положения дел. Когда эта вероятность находится в отношении к человеческим целям, то она становится риском, так как указывает на возможную неудачу поведения, основанного на принятии данного предложения в качестве истинного. Если заказываем обед в каком-то ресторане, то делаем это с уверенностью в то, что предложение «Этот обед меня напитает» является истинным. Человеческий опыт в отношении ресторанов показывает, что в этом предложении нельзя быть абсолютно уверенным и что, следовательно, существует какая-то вероятность ошибки и какой-то риск в принятии этого предложения. Но если будем продолжать бездействовать, оцепенев от сомнения, то вскоре почувствуем жало локковского афоризма: «Тому, кто не станет есть, пока не получит доказательств, что это его напитает, тому, кто не пошевелится, пока безошибочно не узнает, что дело, в котором он заинтересован, будет иметь успех, не останется ничего другого, как сидеть неподвижно и погибать».

Мы собираемся с несомненностью показать, что вероятность ошибки уменьшается по мере того, как потеря от ошибки увеличивается. Если заболели опасной болезнью, то с нашей стороны будет разумно пригласить врача, а не знахаря, так как вероятность ошибки в диагнозе врача и его лечении в сравнении с нашей возможной потерей гораздо меньше, чем вероятность ошибки при обыкновенных заклинаниях. Иными словами, риск здесь меньше, и меньший риск помогает определить то, что считаем знанием в этом случае.

Это, как я полагаем, является одним из способов, которыми практика формирует теорию. Он обязывает нас относиться к нашим описаниям мира как к изученному риску, влекущему за собой приобретение или утрату для человеческих целей. Он обязывает нас заниматься наукой как деятельностью, а не как одним из видов созерцания. Кроме того, поскольку практика всегда является в какой-то мере общественной, то вычисление риска скажется в конечном счете не на той или другой потребности того или иного лица, а на универсальных потребностях человечества.

Между тем всякое решение относительно риска представляет собой оценочное суждение, так как выбираем одно утверждение, а не другие, исходя из того, что оно наименее вероятно будет ошибочным и, следовательно, наименее вероятно приведет к неудаче. Отсюда следует, что практика вносит в познание тот этический элемент, которого, по-видимому, лишены ощущение и логика и который чисто эмпирические или чисто рационалистические теории познания фактически игнорируют.

Подобное игнорирование является невежеством, и, хотя оно может не быть преднамеренным, оно, тем не менее, будет полным. Какой же смысл разрабатывать сложную и тщательную методологию со всеми элементами ощущения, логики и практики в соответствии с их ролью, если вы решаете отвергнуть все полученные подобным образом утверждения? Подобное решение, несомненно, было бы извращенным, но оно может быть принято — и фактически оно принимается ежедневно множеством людей. Люди принимают вероятно-истинное утверждение, так как они его предпочитают, а предпочитают они его потому, что считают более ценным. Истинность какого-либо утверждения (его соответствие факту) не обязательно связана с этикой, но наша уверенность в истинном утверждении, наше принятие его всегда связаны с этикой. Вы не можете сказать, что утверждение «существуют океаны» заслуживает ввиду имеющихся фактов того, чтобы ему поверили.

Таким образом, приходит конец разладу между фактом и ценностью, который из всех современных иллюзий нанес наибольший вред мысли. Ученые, которые полагают, что они могут знать, не оценивая, и художники, которые полагают, что они могут оценивать, не зная, глубоко заблуждаются. Несомненно, что эта фантазия исцеляет совесть, пустившуюся во все тяжкие. Но устранение этики из науки означает устранение практики из метода. Теория, отделенная подобным образом от своего применения, превращается в бесплодное созерцание, при котором вещи видятся не такими, как они существуют, а существующие вещи вообще не видятся. Подобное созерцание, весьма вероятно, может быть приятным и даже удовлетворять случайные потребности фантазии. Но кто стал бы называть это наукой?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *