Теоретические вопросы        24 января 2014        59         0

Ощущаемое, мыслимое и практическое

1390587961_knigi-na-stoleЕсли мы хотим определить, выражает ли какое-либо предложение фактически существующее положение дел, то мы должны иметь какой-то непосредственный контакт с этим самым положением дел. Мы должны, так сказать, быть в состоянии держать предложение в одной руке, а мир — в другой и рассматривать их обоих. Для того чтобы, например, определить, является ли предложение «На моем столе две книги» истинным, мы должны установить отношение между нами самими и книгами на столе.

Первое, к чему мы обратимся, будет, разумеется, чувственный опыт. Мы смотрим на письменный стол, и если книги находятся там, в должном числе, то данное предложение мы принимаем как истинное. В этом отношении все мы являемся детьми отца нашего Локка.

Собственно говоря, мы и всегда ими были. Эпиграмму Локка на Аристотеля можно перефразировать таким образом, чтобы она относилась к нему самому: «Господь бог по отношению к людям столь скаредным не был, чтобы просто их создать тварями двуногими и Аристотелю предоставить разумными их сделать». Ведь бог не предоставил Локку сделать нас эмпириками. Напротив, уверены, что наш обезьяноподобный предок, указав ворчанием на существование дерева, подтвердил свое ворчание тем, что посмотрел на дерево, потрогал его или, даже более наглядно, вскарабкался на него.

Допущение, скрытое за этими эмпирическими прогнозами, сводится к тому, что наши чувства являются каналами, непосредственно связывающими нас с миром. Возможно, что в те минуты, когда на нас находит скепсис, мы задумываемся, не являются ли эти каналы преградами, и можем даже серьезно размышлять над несуществующей трудностью — как распознать виденное от пригрезившегося. Но мы обладаем радикальным убеждением, что все, о существовании чего нам известно, должно стать явным для наших чувств, по крайней мере, в своих последствиях когда-нибудь. Мы, пожалуй, не отважимся претендовать на непогрешимость всех наших перцепций, но верим, что все нам известное должно иметь какое-то основание в нашем чувственном опыте.

Несомненно, что пришли к этому более осторожному взгляду, испытав на протяжении жизни много тяжелых ударов. Чувственный опыт, как теперь оказывается, — необходимое, но не исчерпывающее условие для познания; это значит, что благодаря ему мы все еще не обязательно знаем, но без него уже совершенно определенно ничего не знаем. Можно посмотреть на свой стол и воскликнуть: «Взгляните, там лежат две книги!» — и все-таки ошибаться. Остается еще некоторый риск ошибки, хотя этот риск и невелик. Не можем сделать только одного, а именно получить подтверждение этого предложения посредством исключительно неэмпирических методов. Не можем вывести это ни из каких посылок, если только хотя бы одна из них не является эмпирической. Получить не можем этого ни с помощью мистического прозрения, ни с помощью авторитета. Где-то и когда-то должны проконсультироваться со своими чувствами.

Эмпиризм связан со многими затруднениями, но не является ни одно из них таким, которое может уничтожить чувственное восприятие как одно из условий познания. Однако эти затруднения в состоянии показать, что чувственного опыта недостаточно для этой цели. Давайте рассмотрим некоторые из них.

1. Имеется известный факт наличия иллюзий, миража, галлюцинаций. Они происходят эмпирически, но в свое время узнаются как искажения действительности — «искаженные и беспорядочные идеи», как любил выражаться Спиноза. Собственно говоря, в известном смысле мираж в виде колодца является именно тем, что «должен» видеть путешественник в пустыне при данном освещении и зрении. Если именно это имеется в виду, то окажется, что «чувства никогда не обманывают». Но совершенно очевидно, что видение такого рода, которое показывает колодец, когда его нет, имеет в себе нечто ошибочное. Вы можете сказать, что беда в той интерпретации, которую путешественник дает данным, полученным с помощью своих чувственных восприятий. Это, однако, является явным признанием того, что для создания знания нужно нечто большее, чем само ощущение.

Каким путем исправляются эти зрительные иллюзии? Минимальное, что сказать вы можете,— это то, что исправляются они с помощью позднейших ощущений. Путник подходит к местонахождению предполагаемого колодца и теперь не видит там никакого колодца. Почему позднейшее ощущение опровергает более раннее, а не более раннее — позднейшее? Благодаря какому-то правилу, гласящему, что точность возрастает по мере приближения, или при свидетельстве других чувств, или при господстве одного комплекса ощущений. Но само правило ощущением не является. Оно (или нечто подобное), тем не менее, совершенно очевидно необходимо для знания. Следовательно, необходимо больше, нежели чувственный опыт, если мы хотим знать.

2. Пожалуй, самой большой трудностью является все же та, на которую указывал Юм. Он полагал, что это дефект скорее познания, а не его собственной теории, но самая трудность достаточно реальна, к чему бы она ни относилась. Затрудняющим обстоятельством является тот факт, что наши чувства сообщают нам удивительно мало об отношениях. Они, несомненно, регистрируют отношения в пространстве, а также отношения во времени, только если мы не станем предполагать, что ощущения представляют собой ряд отдельных картин, подобно кадрам на катушке кинопленки. Но в том, что касаемо иных отношений, чем пространственные и временные, то наши чувства дают нам только намеки. В особенности они не показывают, существует ли нечто большее, как, например, между нажатием на курок и вылетом пули, чем простая последовательность во времени.

Философия, основывающаяся исключительно на ощущении, подобно позитивизму, сталкивается с огромными трудностями при объяснении причин человеческого знания. Это замечательно изложено у Уайтхеда:

«Предположим, что сто тысяч лет назад наши предки были мудрыми позитивистами. Они не искали никаких причин. Все, что они наблюдали, это были одни факты. Это было развитие безо всякой необходимости. Они не стали бы искать никаких причин, лежащих в основе непосредственно наблюдаемых фактов. Цивилизация никогда бы не развилась. Наши различные способности для тщательного наблюдения за миром так и остались бы нереализованными. Ведь особенность причины в том, что интеллектуальное развитие ее последствий предполагает последствия, идущие дальше, нежели уже наблюдавшиеся объекты. Расширение наблюдения связано с каким-то смутным предчувствием разумной связи. Например, наблюдение за насекомыми, садящимися на цветы, смутно наталкивает на мысль о каком-то соответствии между природой насекомых и цветов и, таким образом, приводит к массе наблюдений, из которых затем развились целые отрасли науки. Но последовательный позитивист должен удовлетворяться наблюдаемыми фактами, а именно тем, что насекомые посещают цветы. Это факт очаровательной простоты».

Именно так — и это немного чересчур просто для науки. Ведь если бы к знанию ничего не прибавлялось, кроме того, что дает ощущение, то мы жили бы на поверхности событий, подобно блохам на воде, и схватывали бы только промелькнувшую на мгновение тень, непродолжительное мерцание света. Мы не смогли бы создать ни одного обобщения и, хотя были бы в состоянии различать движение, никогда не смогли бы уловить внутренние причины этого движения. Жизнь, купол из многоцветного стекла, не унесла бы даже поэтическое воображение к бесконечности за ее пределами.

Истина в том, что мы познаем всем телом, а не просто чувствами. Необходимы мозг и нервная система даже для того, чтобы какое-либо ощущение завершилось. Но мозг с нервной системой, по-видимому, являются также источником того «интеллектуального развития последствий», которое, как показывает Уайтхед, настоятельно необходимо для науки. Не знаем, действительно ли кора головного мозга является великим каноническим органом всей нашей логической деятельности, но мы совершенно убеждены, что именно эта деятельность дает нам возможность создавать универсальные обобщения и использовать их при ознакомлении с новыми явлениями, которые сыплются на нас дождем. Память, несомненно, эффективна, но так бы это не было, если бы мы не были в состоянии узнавать идентичность старых воспоминаний и нового состояния и, таким образом, выбирать из хаоса прежних вещей те, которые относятся к настоящим.

Возьмите любую научную книгу и пробегите ее страницы. Большинство предложений и все важные предложения являются, как вы увидите, универсальными. Это значит, что предложения не просто регистрируют какое-то одно событие, которое произошло в определенное время и теперь вместе со всеми своими особенностями исчезло. Они регистрируют скорее поведение групп событий, а более честолюбивые предложения относятся безразлично и одновременно к прошлому, настоящему и будущему. Когда вы, например, устанавливаете орбиту планеты Марс, то вы не имеете в виду только один оборот, который эта планета сделала в какое-то определенное время; вы устанавливаете орбиту как маршрут повторного движения, которое, как вы действительно ожидаете, будет продолжаться бесконечное время.

Между тем ощущения (как описывают их эмпирики во всяком случае) являются единичными, и если бы знание не пошло дальше них, то никогда не была бы написана ни одна научная книга. Ведется, разумеется, много споров — и притом совершенно обоснованных — о том, как нам удается получить универсальные обобщения из этих единичных ощущений. Но то, что мы их получаем, несомненно, является убеждением каждого ученого, который должен поэтому согласиться (не особенно неохотно, полагаем), что в человеческом знании содержится важный элемент чисто логического построения. Именно оно, а не наши чувства, дает нам возможность знать, что у Луны есть противоположная сторона, которую мы никогда не видим.

Действительно, гордый эмпиризм науки XIX в. в настоящее время подвергается сильным нападкам. Вызывавшая некогда восхищение слава девиза «придерживаться фактов» уступила место большей славе формулирования принципа, из которого могут быть выведены все факты. Хорошо известно, что всякая наука может быть выражена в виде формальной системы с определениями, аксиомами, постулатами и теоремами по образцу Эвклида.

Это была не победа дедукции над индукцией, разума над ощущением, а давно необходимое и давно ожидаемое равенство в супружестве. Ощущаемое и мыслимое стало наконец единым.

Но это супружество должно дать потомство, или оно не будет продолжительным. То, что оно порождает, — это последствия. Объединенные построения чувства и интеллекта останутся просто одной из разновидностей взгляда на мир, только если не станут они также и одним из видов контроля над миром. Вот что составляло достоверную интуицию прагматизма, и она превратила бы прагматизм в подлинное завершение философии, если бы сами прагматисты не вступили в отцеубийственную борьбу. Когда же они стали проявлять презрение к теории и создавать культ практики, то их доктрины постепенно превратились в простые наставления для сиюминутного приспособления, т. е. для оппортунизма.

Это звучит иронически, но это, бесспорно, справедливо, что подобным образом прагматизм утратил свой шанс быть практичным. Греки показали, что вы можете познать мир, размышляя о нем. Первые мыслители новой философии показали, что вы можете познать мир, ощущая его. Оставалась еще возможность увенчать все это, показав, что вы можете познать мир, действуя в нем, где фраза «действуя в нем» означает осуществление программы, основанной на всей относящейся к этому теории. Успех программы, выражающийся в достижении ее цели, является, несомненно, некоторым доказательством того, что теория была правильной. Но как только прагматизм решил, что теория — это пустяки, а практика превыше всего, то хрупкое отношение между ощущаемым, мыслимым и практическим в человеческом знании разбилось на мелкие кусочки. Это полезный наглядный урок, так как он еще раз учит нас тому, что мы никогда не должны уставать от учения и что оппортунизм — самый лучший способ упустить представляющиеся возможности.

Если то, что мы до сих пор сказали, правильно, то, значит, научный метод представляет собой организованную, систематическую процедуру, куда входят ощущение, логика и практика. Представляется совершенно очевидным, что мы должны иметь и то, и другое, и третье и что теории познания очень часто страдали от того, что опирались только на одну из этих частей. Чистейшие рационалисты не в состоянии сказать, соответствуют ли их выводы фактам. Чистейшие прагматисты не в состоянии узнать, что подтверждает их практика. Но если мы представим себе подтверждение как проверку суждений в соответствии с наблюдаемыми чувственными данными, логическим соответствием и эффективной практикой, то увидим, что мы ввели в наш метод все возможные элементы и что эти элементы подкрепляют друг друга.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *