Теоретические вопросы        14 января 2014        87         0

От Фалеса до Гераклита

Освобождая изменение от его парадоксов, мы столкнулись с немалым количеством предположений о том, что представляет собой изменение. Эти предположения необходимо теперь обобщить и дать полное описание. Сделать это — значит кратко воспроизвести историю философии древних греков в ранний период, и мы испытываем ощущение, что, может быть, интересно и плодотворно выполнить эту задачу в данных условиях. Из того что рассматривать мы будем, наше внимание особенно должен привлечь триумф Гераклита над Фалесом, диалектики — над понятием субстанции. Дело в том, что для этого триумфа имеется современная параллель: гипотеза о том, что энергия и материя, в конечном счете, идентичны, сменила старое представление о «твердом атоме», господствовавшее в науке девятнадцатого века.

Фалес Милетский, первый западный философ, считал, что вода является первоосновой вселенной. Это утверждение, отнюдь не столь банальное, как это может показаться, является, во всяком случае, менее важным, чем тот вопрос, на который оно пыталось ответить. Проводя аналогию с человеческой техникой, Фалес, по-видимому, спрашивал себя: «Из чего это все состоит?» Вопрос предполагает, что вселенная вырабатывается, подобно глиняным изделиям, из какого-то общего материала. Фалес хотел знать, что это за материал. Он не спрашивал — по крайней мере нам неизвестно, спрашивал ли он, почему вещи изменяются или откуда в мире такое многообразие. Он искал источники происхождения и полагал, что этим источником является единое всеобщее тождественное само себе «вещество» (stuff).

От Фалеса до Гераклита

Таким образом, родилось понятие субстанции, старейшее и самое респектабельное до недавних пор в философии. За все это время о нем было написано множество сочинений, но в действительности было сказано не так уж и много. Все это потому, что, когда вы добираетесь до сути предмета, вы обнаруживаете, что трудно вообще что-нибудь сказать. То, что вы говорите о какой-либо сущности, сводится, в конечном счете, к перечислению ее качеств, ее количеств и отношений, в которых она находится. Но все они отличаются от самой субстанции. Таким образом, оказывается, что вы пытаетесь описать субстанцию терминами, которые не являются субстанциональными, а затем обнаруживается, что вы вообще говорите не о субстанции.

Эта не поддающаяся описанию сущность, именуемая «субстанцией», может мыслиться как космическое вещество или как элементарные частицы, но в любом случае она является внутренне неизменной. Она может приобретать различные качества и вступать в различные отношения, подобно тому, как человек облачается в различные одежды, не переставая ни на мгновение быть самим собой.

Насколько примитивным и «естественным» является такое представление, можно видеть па примере синтаксиса языков (ведь синтаксис является наивно философским). Мы говорим: «Это пальто коричневое», «Мои перчатки лежат на столе справа». Как и в этих примерах, различные качества и отношения обычно выражаются в предикатной части предложения. Что же в таком случае является субъектом? Ну что ж, возможно, субстанция. Аристотель действительно определял субстанцию подобным образом: как нечто, всегда являющееся субъектом и никогда — предикатом. Хотя мы постоянно приписываем вещи различные качества, количества и отношения, нам редко предоставляется возможность сказать, чем она является сама по себе; тогда и оказывается, что безопаснее всего мы себя чувствуем, прибегая к грамматическому определению.

В довольно узких пределах эта схема себя оправдывает; во всяком случае, род человеческий не прекратился, ограничиваясь такой точкой зрения. Но непостижимость субстанции — ее неприступность, так сказать, вставляет палки в колеса всякой основанной на ней теории. Первейшим уроком чувственного опыта является то, что вещи меняются. Вследствие этого возникает разрыв — сначала трещина, а затем пропасть — между неизменной субстанцией и изменяющимся миром.

И лишь пока субстанция господствует в философии, невозможно найти какое-либо решение парадокса о постоянстве и изменении. Здесь не поможет и то, если, на манер Уильяма Джеймса, заменить скучную неподвижность субстанции беспорядочным потоком. Постоянство и изменение являются такими двумя понятиями, которые мы должны попытаться найти соединившимися.

Пока ионийское солнце поднималось к своему зениту и Милет по-прежнему занимал в области философии первое место среди городов, появились зачатки той теории, которой предстояло разрешить парадокс. Анаксимандр открыл во вселенной примирение между изменением и порядком. Примирение оказалось настолько удачным, что самый язык, которым он выражает это понятие, приобрел морализирующий тон. События, говорил он, подвергаются наказанию и дают возмещение друг другу за «несправедливости», которые они совершают в потоке времени. Каждый процесс имеет тенденцию доходить до эксцесса и тем самым вызывает возникновение противоположного процесса для своего собственного изменения.

Это описание изменения как взаимодействия противоположностей не ограничивается этикой, но применимо ко вселенной вообще. Мы можем представлять себе взаимодействие как некий установившийся стереотип, а последний считать уцелевшим на гребне волны изменения. Ввиду этого мы можем сказать, что именно разнообразие вещей дает им единство, а их движение дает им форму. С этой точки зрения постоянство не является ни тайным субстатом за текучей внешностью вещей, ни убежищем от своры обстоятельств; напротив, это форма и следствие изменения, на котором оно процветает и покоится.

Родившаяся таким образом диалектическая теория достигла впервые зрелости около 500 года до н. э. в лице Гераклита Эфесского. О гениальности этого человека мы имеем представление благодаря примерно семидесяти отрывкам, количество которых, хотя оно гораздо меньше, чем мы хотели бы иметь, показывает, что из ранних философов его цитировали больше всех. Ему удалось действительно совершить самый трудный из философских подвигов: дать убедительное описание вселенной как она есть, высказанное, несомненно, его собственными устами.

От Фалеса до Гераклита

«Много-знание умным быть не научает». Этим ироническим замечанием Гераклит разделался с полиматами, своими предшественниками. Дело в том, что понимание требует полноты описания, а полнота описания требует, чтобы каждый предмет наблюдался в своем контексте, в своем окружении — т. е. в условиях своей «противоположности», которой он не является. Соответственно с этим Гераклит говорит: «Бог (т. е. всеобщность вещей — Д.): ночь — день, лето — зима, мир — война, голод — изобилие — все противоположности. Подобно огню ум этот изменяется, с благовониями смешивается, и различно называется, как удовольствия различаются от каждого в отдельности».

Если движение является необходимым состоянием вещей, то противоположность между какой-либо одной сущностью и ее определением носит динамический характер. Вещи влияют друг на друга; между ними существует своего рода «борьба». Из этого взаимодействия ничто не выходит неизменным, но все является отличным от того, каким оно было, и отличным именно благодаря взаимодействию. Вот то, что заставляет двигаться движение, а процесс — происходить. Гераклит упрекает Гомера за желание, чтобы борьба исчезла из вселенной: если бы борьба в смысле взаимодействия вообще исчезла, то вселенная исчезла бы вместе с ней.

Учение о борьбе противоположностей осталось основной частью диалектической теории. Оно включает в себя, как это видел также и Гераклит, второе учение: учение о единстве противоположностей. Ведь «согласуется же само с собой расходящееся», существует «к себе возвращающаяся гармония, как в луке и в лире». Буквальный смысл этих метафор в том, что взаимодействующие сущности объединены во время взаимодействия и что единство является тем, что оно есть, благодаря воздействию, которое друг на друга оказывают сущности.

Мы можем довольно просто проиллюстрировать этот принцип. Гераклит напоминает нам, что целебное питье распадется на составные части, если его не перемешивать. Когда вы в следующий раз принесете из аптеки бутылку микстуры с надписью «перед употреблением взбалтывать», то вы на минуту остановиться можете и задуматься над тем, каким хорошим диалектиком является ваш доктор. Ведь главное лечебное свойство микстуры (ее «единство») создается и удерживается благодаря какому-то движению ее частей. Без этого движения части отделяются друг от друга, единство исчезает и лечение не удается.

Таким образом, борьба противоположностей является источником движения, а единство противоположностей является источником стереотипа и формы. Борьба и единство, взятые вместе, дают третий принцип диалектики: изменение — это переход к новому. Перемены, возникающие, когда вещи действуют друг на друга, — это события, которые никогда раньше не существовали. Несомненно, эти события все еще носят очевидный отпечаток своих предшественников, но они также в какой-то части, в каком-то аспекте, в структуре какой-то являются новыми.

Прежняя наука считала, что изменение повторяется подобно тому, как якобы повторяется поведение машин. И все же, когда мотор вашего автомобиля заглохнет на шоссе, вы осознаете, что тысяча циклов его движения, казавшиеся надежно идентичными друг другу, на самом деле имели большее различие, чем вы думали. Каждый цикл давал какую-то ничтожную частицу нового, и все это накопившееся новое внезапно перешло в последнее наглядное изменение. Механическое описание является истинным только отчасти, поскольку оно подчеркивает сходные черты, а сходные черты часто бывают очень близкими. Однако человек, который считает изменение только механическим, может вдруг обнаружить, что вся его жизнь сломана под влиянием чего-то нового.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *