Древние ремесла         15 декабря 2013        122         0

Пергамент

pergamentПредание, сообщаемое Плинием со ссылкой на Варрона, рассказывает, будто изобретению пергамента, — точнее, усовершенствованию, давно известной восточной культуре, дифтеры — дала толчок одна мера египетских Птолемеев. Относясь с ревнивою заботливостью к славе александрийской библиотеки и опасаясь соперничества пергамской, Птолемеи с середины II в. начинают издавать запретительные указы против вывоза в Азию египетского папируса. Это обстоятельство побудило будто бы покровителя пергамского книгохранилища, царя Евмена III поощрять попытки усовершенствования старой дифтеры. Опыт имел блестящий результат, приведя к выработке пергамента материала превосходившего папирус прочностью, способностью перегибаться без вреда для ткани и гладкостью. Рассказ звучит легендарно. Несомненно, что под именем «мембраны» материал был известен античности с I в. Обилие ослиных шкур в области Пергама благоприятствовало производству одного из лучших его сортов и постепенному распространению имени «пергамента».

Впервые название membrana pergamena, pergamen встречается официально в Диоклетиановом эдикте 301 г. Depretiis rerum venalium.

Это слово рано усвоила христианская литература, и самый пергамент, почти с первых ее шагов, стал ее преимущественным материалом.

Следует также заметить, что весьма скоро после своего появления он представляется уже в другой форме, нежели папирус. Потому ли, что в качестве весьма прочного материала, кожа удобно поддается перегибанию, фальцеванию и разрезанию, потому ли, что в этом случае сыграли посредствующую роль восковые, а потом пергаменные полиптихи, пергамент очень рано является в форме книги — кодекса (codex), сложенного из отдельных тетрадей.

Несколько деталей, не без интересных для датировки кодексов.

Кодексы первых веков имели вид почти квадратных книг, ширина которых была только немного меньше высоты. Они складывались из тетрадей, которые, в свою очередь, состояли из 1, 2, 3, 5, 6, но чаще всего из 4 листов (кватернион), сложенных пополам и образовавших таким образом 2, 4, 6, 8, 10, 12 листов отдельной тетради. В средние века, для мастерских лучшей поры, в частности непосредственно до каролингской и каролингской, в особенности твердым является обычай кватерниона, причем унион (2 лл.), бинион (4 лл.), тринион (6 лл.) вводились, когда они хорошо подгонялись к распределению отдельных частей книги, поручавшихся, как известно, отдельным писцам. Бинион и тринион фигурируют обычно только в начале и в конце книги, для оглавления.

Что касается квиниона, и реже, сексгиона, то они очень характерны для островных кодексов, в особенности VII—IX вв., а секстион — для итальянских кодексов XIV в. Каждая тетрадь имела свой номер, signature, чаще всего проставлявшийся в конце тетради, на нижнем поле, посредине или слегка справа (более древние кодексы). Номером этим является обычно римская цифра с предшествующим ей иногда q. или qu. или quat. Островные кодексы характерно отличаются тем, что вместо римских цифр их сигнатуры используют буквы алфавита, то минускульные, то маюскульные, ставят их не в конце, но в начале тетради, на верхнем поле, слева. То же делают часто островные писцы в мастерских континента. Мастерская Корби, характернейшие рукописи которой хранились в Ленинграде, жившая под сильнейшим влиянием островных писцов, в века VIII—IX ставила, в качестве сигнатур, буквы алфавита, но в конце тетради, внизу. С XI в. для связи тетрадей, а иногда и самих листов, начинает появляться так называемая реклама: приписанное под последним словом одного кватерниона, первое слово следующего кватерниона.

Появление пергаментного кодекса вместо свитка папирусного имело совпадение с мировой революцией, со сцены сведшей языческую классическую античность и феодальному обществу открывшей все пути: по происхождению варварскому и по идеологии христианскому. Пергаментный кодекс стал символом и спутником этого мира.

Совпадение это было замечено и констатировано палеографами. Но для него искали объяснений, которые навряд ли можно принять. Их искали в мнимой бедности первоначальной церкви, ее демократизме, обусловливавшем стремление дать в руки возможно большего числа верных недорогую и прочную книгу.

Это не соответствует фактам. Правда, что уже в века распространения христианства папирус обходился дороже пергамента. Но мы ничего не знаем о большей распространенности книг в массе верных в эпоху гонимой «демократической» церкви. Сведения, какими мы располагаем, относятся к эпохе ее торжества, ее аристократизации. А в эту пору стремление церкви одеться в блеск золотых мозаик, в вечность и красоту мрамора и драгоценных камней отражается и на книге производством фиолетовых и пурпурных пергаментов, покрытых золотыми и серебримыми письменами, со всей роскошью цветного, сверкающего убора переплетов и заставок. Торжество пергаментного кодекса не находит объяснения в духе евангелия. Но по каким бы то ни было, — вероятно чисто-случайным, — причинам, оно совпало с его торжеством. Однако, затем, этот факт, быть может, не имея мотивов в новой культуре, будет иметь в ней неисчислимые следствия.

Выше замечено, какими неизбежно узкими и изолированными струями должна была идти литературная и научная традиция через папирусные свитки.

Появление пергаментного кодекса совпало с общим упадком духовной жизни. Атония отходящей классической культуры, грубость нарождавшейся варварской, — все это не содействовало счастливому использованию новых условий традиции. Но была в психологии этого изменившегося мира одна черта, которая оказалась ей созвучной и благоприятно сочеталась с новой техникой литературного дела.

Если новое общество не было одарено ни творческим духом, ни критическою мыслью, — зато оно в высокой мере обладало другими качествами: почтением к завещанному древностью, не всегда доступному в своем содержании, но бережно хранимому в своей форме наследству, христианской мысли и тенденцией бесконечного «рюминирования»: пережевывания и сопоставления, то реально-исторического, то формально-логического, то мистико-символического, — разных осколков священной древней мудрости. Вкус к крохоборству у богатого стола античности, литература всевозможных «Жемчугов духовных», «Цепей златых» и «Пчел», ссылки на авторитеты, весь этот характерный для сумеречной поры эклектизм получил прочную опору и стимул в новой технике книги. Из него, однако, кроме мозаичных подборов старых культурных ценностей, родились и произведения более высокого полета. Только на этом фоне стало возможным появление мировых хроник; и хроника Орозия, как и «Церковная история» Евсевия, со всей широтой их всемирно-исторической концепции, с полнотой и точностью «отовсюду заимствованных», undique congestis, материалов и цитат, обе являются в указанном смысле богатым и дорогим плодом этого бедного мира и одним из косвенных результатов воцарении пергаментного кодекса.

Имя пергамента осталось самым устойчивым названием нового материала на Западе, хотя рядом с ним впоследствии мы встретим различные национальные названия, как французское velin, от vitulinum (телячья кожа), итальянское carta di ресога (ныне carta ресога), немецкое buochvel и puchvel и англо-саксонское boc-fel. Из животных, кожа которых шла на пергамент, в древности чаще всего называют козлов и баранов (hircos, arietes), а также свиней. В средние века, с IX в., рядом с этими кожами, преимущественно в Германии и Франции, начинает особенно часто поминаться телячья кожа. Кожа новорожденных, и в особенности не рожденных, ягнят давала особенно нежный пергамент для книг небольшого формата. Методы обработки, по-видимому, на протяжении столетий, в общем, оставались одинаковыми: вымачивание, золенье, втирание мела для впитывания содержимого жировых пузырьков (если не все они были раздавлены и осушены, жир впоследствии расплывался в пергаменте, давая на нем неприятные и обесцвечивающие чернила, масляные пятна), шелушение, при помощи острого ножа, уравнивающего шероховатости, и выглаживание пемзой. При очень тщательной обработке можно бывало добиться того, что обе стороны, лицо и оборот — отличались друг от друга по белизне и гладкости. К этому, в особенности, стремились французские и немецкие мастерские. Итальянские и испанские вырабатывали пергамент с особой тщательностью. Verso их всегда был более грубым и шероховатым, в особенности в листах, предназначенных для грамот, которые исписывались обычно по одной стороне.

Складывание и линование. Разница лица и оборота: стороны „волосяной», HS (Hair-side) и FS (Flesh-side), «мясной стороны», как их назвали англичане, сыграла весьма существенную роль в технической жизни мастерских. Сделано интересное наблюдение над обычаями складывания и линования листов, основанными на этой разнице и дающими нынешним исследователям очень точный критерий для локализации и датировки (приблизительно по полу столетиям) кодексов как раз в наиболее смутные века VI—X. Наблюдение заключается в том, что листы для каждой тетради и часто для всего кодекса подготовлялись и линовались заранее, обычно разом по 4 (соответственно 5, 2, 3) развернутых (двойных) листа с таким расчетом, чтобы, сложенные в тетрадь, они образовали комбинацию, при которой HS глядела бы на HS и FS на FS. Это правило получило имя «правила 1». При этом замечена была совершенно определенная, в разные века различная, процедура.

1) С одной стороны, в древности, до конца VI в., повторившаяся с началом IX в., за что ее и назвали «новым стилем» (nev-style, NS), хотя правильнее было бы назвать ее „древнейшим».
2) С другой стороны, в преддверии и начале каролингской поры: вторую половину VIII в.; эпоха «старого стиля» (old style, OS).

Разница OS и NS заключалась в том, что в эпоху NS (= «древнейшему») листы линовались подобранными так, чтобы всегда HS лежал наверху, и таким образом при линовании смотрели друг на друга HS и FS. Только затем, налиновав, их перекладывали в соответствии с «правилом 1». И тогда, по сложении, следы линейки с двух соседних страниц глядели друг на друга, выпуклые на выпуклые и обратно, скажем: рельеф (+г) на рельеф (+г). Таким образом, эстетика соседних страниц оказывается однообразной в смысле ткани и в смысле рельефа линеек.

В OS листы уже до линования подбираются так, чтобы соблюдено было правило 1, и затем, по линовании сгибаются в тетрадь. Отсюда, понятным образом, получается то, что однообразие наблюдается лишь в ткани глядящих одна на другую страниц, но не в характере их линеек: здесь рельеф (+г) глядит на вдавленные линейки (-г).

Эпоха VII и начала VIII вв. представляет в этом смысле полный беспорядок и произвол. Островные же кодексы, а также совершавшиеся под островным влиянием работы некоторых континентальных мастерских, например Корби, Луксея и др., линовались уже перегнутыми в тетради, по 8, 6, 10 и т. д. листов (точнее, «полулистов») одновременно, отчего «эстетика» соседних страниц в них совершенно иная, как в смысле ткани, так и в смысле линеек.

Заметим, что немало темных случаев разрешила, в комбинации с другими соображениями, эта удачная находка наших дней, как-раз для тех случаен колебаний между началом и концом VIII в. и началом и срединой IX в., где так трудна бывает датировка.

Пергам недолго сохранил привилегию главной мастерской «мембраны». Такие мастерские создаются во всех культурных очагах Востока и Запада и множатся с ростом спроса на книгу. Статуты Адаларада, аббата Корби VIII—IXвв., где указывается «один пергаменщик» (pergaminairus unus), дают возможность предположить, что каждая большая обитель имела мастера, выделывавшего этот материал на потребу своей мастерской письма.

В Париже XIII в. был целый цех пергаменщиков, подчиненный университету. Ученые баварские монастыри, не имевшие собственных «пергаминариев», посылали в города телячьи кожи на предмет выделки пергамента.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *