Теоретические вопросы        08 января 2014        56         0

Политика

1389160127_politikaВ качестве смешения социального факта и юридической фикции государственное право является самой замечательной из придуманных человеком наук. Оно определяет государственную практику и его учреждения; оно также истолковывает крайне смехотворное понятие, именуемое «суверенитетом». В Англии оно доказывает, что кабинет, политика которого соответствует интересам монополий, когда его положение становится неустойчивым, должен быть заменен кабинетом, политика которого также соответствует интересам монополий. В Америке оно доказывает, что через определенные промежутки времени монополии должны заменять одних своих представителей другими.

Социологи, будучи менее устойчивой породой, осознают изменение в хаотической форме. Для них, как и для детей, мир полон света и шума. Но наш государствовед, будучи стар от рождения, не познал ни детских заблуждений, ни юношеского пыла. Он смотрит на историю не как на няньку новых обществ, а как на гувернантку, поучающую человечество, преподнося ему перманентные политические факты. И вот оказывается, что платоновский идеал научного правления царей-философов осуществлен в виде парламента праздных джентльменов, а аристотелевское политическое животное выполняет свое предназначение посредством периодических конвульсий во время президентских выборов.

Государственное право приобретает свой особый характер благодаря двойственному значению глагола «существовать». Когда оно описывает, скажем, поведение существующего правительства, оно имеет дело с подлинными событиями в мире пространства и времени; когда оно утверждает, что «существует» суверенитет монарха, парламента или народа, то речь идет о существовании уже совершенно иного рода. Речь идет о юридическом существовании.

Между тем юридическое существование есть то, что право или теория права утверждает как факт. А то, что подобным образом утверждается как факт, далеко не необходимо есть то, что в действительности происходит в данном обществе. Говорят, например, что мы от рождения наделены естественными правами, но еще ни один акушер их не видел. Ребенку, когда он вырастает, возможно, так и не разрешат ими воспользоваться. Тем не менее, у него «существуют» эти права — так утверждает наша юриспруденция.

Мистер Трумэн заявлял, что званию президента «присущи» некоторые неотъемлемые права. Мы могли бы обыскать мистера Трумэна и не найти этих прав, так как они не являются доступными наблюдению предметами в пространстве и времени. Их существование — юридическое существование, и оно перестало быть связанным со званием президента, как только Верховный суд (точнее, шесть его членов) обнаружил его где-то в другом месте. А он, в свою очередь, обнаружил его не так, как ученые открывают новые факты: он пришел к его обнаружению посредством вывода из конституционной теории.

Далее, юридическое существование, как утверждает юриспруденция, есть неизменное существование. Конкретные системы права, несомненно, изменяются в процессе развития и распада, но то, что по утверждению юриспруденции является фактом, есть факт раз и навсегда. Подобным образом некоторая группа понятий приобретает аспект вечности. Скептики, возможно, будут вполне правы, полагая, что эти понятия суть проекции общества, которое их создало. Тем не менее, после того, как дело сделано, общество представляется в качестве проекции понятий.

Мышление подобного рода присуще философским идеалистам, так как оно представляет собой триумф мысли над вещами. Для гегельянцев оно обладало дополнительной прелестью, утверждая неизменную реальность, более убедительную, нежели мир простых событий. Оно предполагает, так сказать, вечное установление истины и справедливости, которое, по убеждению гегельянцев, одно лишь является полностью реальным.

Не нужно быть циником, чтобы предвидеть, какое применение получит подобная доктрина. Вечное установление истины и справедливости совершенно явно представляет собой лишь исходный пункт для обоснования существующих имущественных отношений, если эти отношения и есть то, что вы собираетесь защищать; вы можете дать им подобным образом моральное и юридическое обоснование независимо от того, какими бы несправедливыми они в остальном не представлялись. Отождествляя тем самым их со справедливым и неизменным, вы создаете видимость того, что противная сторона ведет борьбу, которая одновременно и несправедлива, и обречена на неудачу. Вот один из примеров такого трюка:

«Большинство американцев принимают идеализм в качестве своего кредо. Подобным же образом они отвергают коллективизм, считая его для себя нежелательным. Возможно, что существует связь между прагматизмом и коллективизмом, с одной стороны, и между идеализмом и индивидуализмом — с другой. Например, по-видимому, две группы аналогичных идей, не всегда полностью совпадающих и иногда странно себя ведущих. Но между идеями каждой группы есть заметное сходство в основных моментах. Выдающиеся коллективисты поносят идеализм как главного врага народа.

Для прагматиста естественный закон — в том смысле, что люди наделены их творцом некоторыми неотъемлемыми правами, как писал Джефферсон, — чушь, любимое словцо судьи Холмса.

Лишив людей всех естественных прав и освободив их от всех естественных обязательств по отношению друг к другу, уже стало легко философски обосновать тезис «сила создает право», что и делают прагматисты, а это уже шаг к тирании. В общих чертах — это описание одной из аналогичных групп.

Перейдем теперь ко второй. Для идеалистов священные слова Декларации независимости и слова, которые относятся к природе и к богу природы, выражают истинный закон точно так же, как выразил его Цицерон двадцать пять веков (sic) назад. «Истинный закон есть здравый смысл, соответствующий природе, всеобщий, неизменный… Не может быть такого положения, чтобы в Риме он был одним, а в Афинах другим, сегодня одним, а завтра другим; но во все времена и у всех народов этот всеобщий закон должен неизменно царить, вечный и нетленный… Сами боги являются его творцом, его проповедником, его ревнителем…»

Американцы усвоили эту идею.

Так ли это? Пожалуй. Трудно себе представить философию более «американскую», чем прагматизм, философию столь национальную, что она почти нигде больше не приобрела приверженцев. Да и трудно себе представить людей, более антиколлективистски настроенных, чем прагматисты, поскольку некоторые из них явно считают, что, когда речь заходит о коллективизме, следует вызывать полицию. И все же, полагаем, мистер Когель прав, находя в философии Америки также и идеалистический, квазигегельянский элемент.

Вопрос о том, где его находят? Его находят у главных юрисконсультов и у тех, чьей обязанностью является изображать американский капитализм бессмертным, хотя и вооружившимся до зубов. Его находят также, и притом в массовой форме, у множества людей, которые, полностью опрокидывая позицию мистера Когеля, ищут спасенья от капитализма в преходящем мире и цепляются за надежду на некое более совершенное правосудие в мире вечном. Таким образом, одна и та же доктрина служит собственникам в качестве оправдания, а массам — в качестве бальзама. Может ли правящий класс желать большего?

Вот в чем секрет политической теории, излагавшейся гегельянцами, и ее длительного господства над западной мыслью. Вот почему только глубокий социальный кризис, во время которого изменение стало бесспорно явным, мог уничтожить абсолют и вернуть философии упрямое чувство времени. В писаниях гегельянцев все эти мотивы глубоко погребены под абстрактными аргументами и оставались неизвестны, как думается, даже им самим. Мы постепенно раскроем один или два из этих мотивов не ради того, чтобы потрясать скелетами скелетов, а из желания показать, что политической философии не удается избежать непосредственных практических результатов, даже если она и трансцендентальная.

Всякая трансцендентальная философия в действительности есть своего рода поэзия, и как таковую ее следует и читать. Ее язык, который на самом деле описывает уютненькие реальности нашего привычного мира, настолько же достоверен в своей метафоричности, насколько розы напоминают щеки. Это описание прекрасно подходит к теории государства как трансцендентального объекта, т. е. как любой сущности, находящейся «выше и над» по отношению к гражданам и имеющей собственную жизнь и даже разум. Гегельянцы подразумевают, что национальное государство есть конечная социальная реальность, что оно обладает абсолютной юридической властью над гражданами, но что эта власть не может быть юридически использована для подавления капиталистического предпринимательства. Что они так говорят, — это факт. Как они говорят, — это поэзия.

Общий принцип гегельянцев: чем больше сущность в себя включает, тем она реальнее, тем она справедливее и ближе к совершенству. Из этого вытекает, что государство, включающее в себя граждан, более реально, чем они, и более справедливо. Из этого, в свою очередь, вытекает юридическая власть государства над жизнью и имуществом граждан. И поэтому Бозанкет писал: «Под государством мы подразумеваем общество как целое, которому дано право осуществлять управление своими членами посредством абсолютной физической силы».

Это означает, что государство может юридически потребовать от граждан какого угодно поведения; и если умом и сердцем оно вдруг решит стать марксистским, то оно может сразу же юридически уничтожить институт частной собственности на средства производства. Этот революционный вывод вновь демонстрирует тот исторический факт, что сам Маркс вышел из Гегеля. Более правоверные ученики, однако, несколько отступили в страхе и принялись укрощать дикость своего руководящего принципа.

Поэтому-то Бозанкет и говорит нам, что государство в своем политическом поведении ограничивается «препятствованием препятствию»:

«Государство вправе насильственно препятствовать препятствию к лучшей жизни или к общему благу… Оно может попытаться воспрепятствовать неграмотности и невоздержанности посредством обязательного обучения и муниципализации торговли спиртными напитками. Почему же, спрашивается, не воспрепятствовать безработице посредством осуществления всеобщей занятости, перенаселенности — посредством широкого жилищного строительства и безнравственности — посредством наказания безнравственных поступков и вознаграждения нравственных поступков?».

Почему же нет, в самом деле? Безработица и перенаселенность, несомненно, — препятствия к «лучшей жизни и общему благу», и в этой теории нет ничего такого, что помешало бы государству поступить с ними так же, как с безграмотностью и невоздержанностью. Подлинные причины, хотя они и очевидны, не имеют ни малейшего отношения к самой теории. Всеобщая занятость — бремя для работодателей; а широкое жилищное строительство, в особенности под контролем государства,— сущее пугало для спекулянтов недвижимым имуществом. Более того, если окажется, что частная прибыль является препятствием «лучшей жизни и общему благу», то принцип Бозанкета поставит под угрозу всю капиталистическую систему.

Совершенно очевидно, что ограничение государства «препятствием препятствию» еще недостаточно его ограничивает. Мы должны это сделать лучше. Поэтому Бозанкет продолжает свои рассуждения, говоря, что государство не может совершать того, что ему противоречит. Если удастся доказать, что политика всеобщей занятости и широкого жилищного строительства противоречит самой себе, то государство окажется не в состоянии проводить такую политику.

Яснее ясного, что логика не ставит никакого препятствия, которое могло бы помешать государству строить жилища и предоставлять гражданам работу; иными словами, такое действие не обречено заранее на неудачу, а такое понятие не противоречит самому себе. Бозанкету приходится говорить, что противоречие заключается в «непосредственном достижении общего блага посредством силы». Согласно его аргументации, это невозможно в том же смысле, в каком невозможно делать людей честными посредством законодательства, предписывающего им стать таковыми. Нужно признаться, что данная аналогия до нас не доходит и что, напротив, «достижение общего блага посредством силы» представляется нам именно тем, чем заняты настоящие государства, как они это утверждают. Во всяком случае, совершенно очевидно, что Бозанкет останавливается (хотя его принципы требуют, чтобы он продолжал) в тот момент, когда его аргументация наталкивается на мысль о необходимости коренных изменений в существующем обществе. Это прекрасный пример приспособления теории к социальному давлению.

Такую же внезапную остановку по тем же социальным причинам мы можем обнаружить в гораздо более увеличенном виде в рассуждениях Бозанкета о национальном государстве. Исторически, разумеется, национальное государство — продукт коммерческого общества и даже один из самых характерных его продуктов. Существовало множество таких государств, и конкуренция между ними была убийственной. Однако это общество может себе реалистически представить лишь один тип мирового государства, а именно мир, в котором господствует одна победившая нация. Короче говоря, национальное государство, увеличенное до масштабов империи,— вот самый широкий горизонт, который в состоянии видеть капиталист.

Гегельянская политическая теория также останавливается, дойдя до этого пункта. Национальное государство, говорит Бозанкет, «есть самая широкая организация, обладающая общим опытом, необходимым для создания общей жизни. Вот почему признано, что оно обладает абсолютной властью над индивидуумом и в то же время является его представителем и защитником в делах внешнего мира».

И далее:

«Объектом нашего этического идеала человечности не является весь род человеческий как единое сообщество. Оставляя в стороне все невозможности, возникающие из последовательности во времени, мы видим, что нельзя заранее предположить, что все человечество может обладать таким идентичным опытом, который необходим для эффективного участия в общем содружестве и для осуществления всеобщей воли».

Ну что ж, значит, национальное государство, а не человечность — вот что должно служить нам одновременно и целью, и хранителем наших судеб. Такая неожиданная удовлетворенность ограниченным понятием плохо гармонирует с абсолютным идеализмом. Ведь, как мы помним, согласно этой теории, более конечное является менее реальным, а менее конечное является более реальным. Этот принцип, который гегельянцы считают аксиоматичным, должен означать, что точно так же, как государство более реально, чем индивидуум (будучи менее конечным), так государство менее реально, чем человечество. Отсюда надлежит сделать вывод, что мировое государство не только существует, но что оно всегда существовало. А поскольку верность большему является обязательной, то отсюда следует, что в первую очередь мы должны сохранять верность человечеству. Но если мы станем всерьез принимать эту доктрину, то нам надлежит больше заботиться о неисчислимом множестве людей в Азии и Африке, чем о прибылях наших собственных владык.

Мало вещей, которые были бы более тягостны, нежели скрупулезное дедуцирование выводов из постулатов. Где тот человек, который не стал бы отворачиваться от полученных при этом результатов? Гегельянцы, бесспорно, этого бы не вынесли. Они были крепко-накрепко связаны с обществом, в котором они жили. Когда им показывали его недостатки, они начинали защищать его с помощью метафизики. Когда им показывали последствия метафизики, они прибегали к фактам. Когда им показывали, что факты являются убийственными, они снова прибегали к метафизике. И так далее до бесконечности.

Гегельянцев невозможно поймать, если вести линейное преследование. Их необходимо окружить. И все же можно представить себе, как, будучи взяты в плен и скованны цепями из роз (худшего они не заслуживают), они продолжают твердить, сохраняя свой прежний невозмутимо величественный вид: «Это всего лишь ваша конечная точка зрения».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *