Теоретические вопросы        05 декабря 2013        62         0

Проблема смерти, страх смерти

1386248536_strah-smertiСтрах смерти из сознания людей не исчезает. В полной мере ее не устраняет ни логически безупречная фраза Эпикура, ни amor intellectuals Спинозы, ни преобразование мысли и действия человека, вытекающее из принципов неклассической науки и реализации ее потенций. Все это — этапы дискредитации и исчезновения страха смерти. Но сохраняется мысль о смерти и ощущение ее неотвратимости. Они связаны с самыми общими проблемами и путями бытия и познания. Речь идет об очень тонком ощущении потока времени, который с собой уносит все и не сохраняет ничего. Это ощущение пронизывает античную культуру, и если оно становится почти неуловимым в «Илиаде», где его заглушают звуки битв, то в «Одиссее» примиренная лирическая грусть о невозвратно уходящем — непрерывающееся настроение в тексте и, еще более, в подтексте повествования. Это не страх, не мучительны и образ надвигающегося небытия, а спокойная печаль. Щемящая вечерняя грусть о невозвратном уходе и неизбежном забвении именно этого конкретного сегодняшнего дня. Печаль о каждом, даже мимолетном впечатлении, которое погрузится в небытие. Образ Леты был всегда проникнут печалью о конкретном, локальном, индивидуальном, привязанном к данному моменту, печалью об этом «теперь», сменяющемся новым и погружающемся в летейные воды.

П. Муратов в «Образах Италии» писал о картине Джованни Беллини «Души чистилища», странная композиция которой вызывает безотчетное ощущение какой-то отрешенности от бытия. Он считал картину изображением летейских вод. Вообще, культура Возрождения хорошо знала грусть о невозвратно уходящем — об уходящем дне и даже мгновении, о навсегда уходящем человеке, об уходящей жизни. Данте в «Чистилище» писал о страннике, слышащем дальний вечерний звон: «и ему кажется, что это плачет умирающий день». Иногда это не вечерняя, а утренняя грусть: новый день стирает впечатления старого, это образ ухода конкретного и локального в небытие. Таково утро, описанное в начале девятой песни «Чистилища», — время, «когда ласточка встречает зарю грустной песней, быть может вспоминая былую печаль…»

И разум наш, освободив себя
От дум и тленные покровы сбросив,
Как бы веще бывает прозорлив.

Грусть об ушедшем — аккомпанемент мыслей о будущем. Ее ощущает разум, «сбросивший тленные покровы», освободившийся от старого и проникающий в новое, прозорливый и вещий разум. Одиссеевская печальная нота прощания с уходящим неотделима от прогнозной компоненты мышления.

Можно ли и нужно ли, чтобы прозорливый и вещий разум в своем оптимистическом и прогнозном порыве в будущее освободился от печали прощания с преходящим и предвидения смерти индивидуального и локального? Насколько мы можем судить о прошлом и будущем разума, ему чуждо такое отношение к локальному и индивидуальному. Без локального и индивидуального бытие исчезает. Оно исчезает без смены, без потока времени, уносящего в небытие каждое «теперь», но оно исчезает, если «теперь» — это только мгновенный и несущественный всплеск бесконечного бытия, а индивидуум — только несущественное воплощение бессмертного общего. Печаль об мгновении уходящем, о периоде, о дне, и, прежде всего, об уходящей жизни индивидуальной человека — это эмоциональная сторона признания неповторимости и ценности локального и индивидуального бытия. Это эмоциональная сторона онтологической ценности индивидуального бытия.

Позже, когда речь пойдет о концепции Спинозы, придется вернуться к проблеме страха смерти и остающейся при его преодолении светлой грусти о бренности индивидуального бытия.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *