Теоретические вопросы        06 мая 2012        84         0

Современные вопросы веры

«Но снова и снова мы видим: Божество, если оно и существует, то проявляется для нас лишь в мире и говорит с нами на языке людей и мира. Оно существует для нас лишь тогда, когда принимает конкретную форму, которая, по человеческим меркам и представлениям, в то же время служит его сокрытию. Божество является лишь таким способом, какой способен постичь человек. Таким образом, очевидно, что не стоит изводить друг друга вопросами о человеке и Божестве. И хотя единственной реальностью в мире для нас является человек, не исключено, что именно поиск человека ведет к трансценденции. То, что истинная реальность — это только Божество, не исключает того, что эта реальность доступна нам лишь в мире; иными словами — как отражение в зеркале человека: ведь, чтобы заметить Божество, в человеке обязательно должно быть что-то от Божества. Итак, тема философии ориентирована на две полярные противоположности, на два направления: deum et animam scire cupio (Лат. «Я жажду познать Бога и душу»)»
Карл Ясперс

Христианский миф

«Слово «миф» использовано в названии этого труда в специфическом и вполне определенном смысле.

Миф — это символическая история, демонстрирующая, по словам Алана Уоттса, «внутренний смысл вселенной и человеческой жизни». Сказать, что Иисус, — это миф, не значит назвать его легендой; это значит, что его жизнь и идеи служат демонстрации «внутреннего смысла вселенной и человеческой жизни». Как заметил Чарльз Лонг, миф указывает на определенный способ доступности мира человеку: «слово и содержание мифа — это откровения могущества». Или, по наблюдению А. Кумарасвами, «миф воплощает собой теснейшее сближение с абсолютной истиной, какое только может быть выражено в словах».

Многие христиане протестуют против моего употребления этого слова, даже когда я специально даю ему определение. Их пугает термин, в котором есть хотя бы малейший намек на возможность фантазии. Однако я употребляю его ровно в том смысле, в каком это делают историки религии, литературные критики и представители социальных наук. Этот термин удобен и ценен; нет другого слова, которое передавало бы именно тот смысл, который вкладывает в понятие мифа научная традиция. Христианину я посоветовал бы избавиться от страха перед этим словом и оценить, насколько полезным инструментом оно может стать для понимания его собственной веры».

Отец Эндрю Грили. «Мифы религии»

«Миф, как христианский, так и любой другой, — это представление истины в повествовательной форме. Смысл, который вкладывали в понятие «мифа» в XIX веке (а именно — выдумка), до сих пор оказывает сильное влияние на популярную литературу и журналистику. Именно из-за того, что в XIX веке миф считали выдумкой, многие христиане стали отрицать любые указания на то, что в христианском Священном Писании, теологии и обрядах содержатся разнообразные мифологические элементы. Мифологические темы, заимствованные у греков и евреев… претерпели трансформацию в христианском понимании истории и в ходе развития христианского учения.

…Функция христианского мифа — в том, чтобы в увлекательной, а подчас и драматической форме выразить ответы на самые важные вопросы, которые задает человек: «кто я?», «куда я иду?». И хотя эти вопросы универсальны, западная цивилизация отвечает на них по большей части через познавательные и образные элементы христианского мифа. Христианский миф, озабоченный природой, происхождением и судьбой человека, человеческого общества и мира, старается осветить и обрисовать истинное положение человека (Находящегося в рамках влияния западной цивилизации) таким способом, который лежит за пределами простого признания и понимания фактов, поддающихся эмпирической проверке, т.е. доступных нашим чувствам.

Применяя образную систему для передачи своих идей, христианский миф обращается к царству духа — т.е. сфере смысла и ценностей. Эта область включает понимание человеком самого себя, своих связей с обществом и миром и со священным…»

(«Энциклопедия Британника», 15-е изд., «Христианский миф и легенда»)

Иудейский миф

«Естественно, надо провести разграничение между мифом и легендой. В просторечии, миф — это история о богах и иномировых существах. Однако иудаизм — это строго монотеистическая религия; посему в таком узком смысле оригинальных иудейских мифов существовать не может… Однако если этот термин истолковать в более широком смысле — как изображение постоянных, вневременных понятий в контексте конкретных событий, то миф окажется одним из самых важных инструментов, с помощью которых иудаизм передает свои идеи: ведь лишь тогда, когда исторические события рассматриваются в этом более широком измерении, они перестают быть обычной хроникой древности и приобретают непреходящую ценность. В иудаизме, к примеру, Исход из Египта — это мифологическая проекция конкретного события, произошедшего в какое-то конкретное время, на нечто, происходящее постоянно; таким образом, он становится образцом для ситуаций и жизненного опыта всех людей — их освобождения от уз обскурантизма, их индивидуального откровения на индивидуальном Синае, их скитаний по собственной бесплодной пустыне и даже их смерти в этой пустыне ради того, чтобы дети детей их детей в конце концов смогли достичь «обетованной земли». Точно так же историческое разрушение иерусалимского храма превратилось благодаря мифу в образец продолжающегося взаимного отчуждения Бога и человека, их отторжения друг от друга.

Легенда же — это не более чем причудливые украшения, которые скрывают под собой предположительно исторический факт. В отличие от мифа, она не преодолевает конкретное и местное значение»

(«Энциклопедия Британника», 15-е изд., «Иудейский миф и легенда»)

Эта глава совершенно необходима: изучение мифологии естественным образом заставляет верующих иудеев, христиан, мусульман, наследников религии Единого Бога, задаться вопросами. Миф, безусловно, способен помочь нам лучше понять свою собственную веру и веру других людей. Но ведь «начинка» мифа состоит из историй о языческих богах и богинях, которые, согласно нашей традиции, истинными богами не являются.

Я не ставлю своей целью обращать вас в свою веру; я лишь хочу показать, что в наших верованиях обязательно содержится миф (если, конечно, дать понятию «миф» верное определение). И то, что наши верования включают в себя миф, не делает их ложными или надуманными.

Употребление словосочетаний «христианский миф» или «иудейский миф» немедленно вызывает отрицательную, защитную или даже враждебную реакцию у тех, кто привык к популярному определению мифа как «сказки», «выдумки» или «широко распространенного суеверия». Если средний человек встретит в одной и той же фразе слова «христианский» и «миф», то для него это будет однозначной попыткой опровержения ценности христианского вероисповедания. Ведь в XIX столетии все, что могло быть названо «сверхъестественным» или «трансцендентным», неизбежно рассматривалось как выдумка, — иными словами, миф.

В наше время некорректное определение мифа постоянно поддерживается, к примеру, такими заголовками, как «Десять мифов о СПИДе», «Миф о снижении налогов для среднего класса», «Миф о неуязвимом японце» и т.д., и т.п. Подобные заголовки появляются над рассказами, призванными рассеять какое-либо широко распространенное заблуждение.

Но давайте вернемся к определению мифа, который дает историк религии (и верующий христианин) Мирна Элиаде. Элиаде говорит, что миф — это «священная история» прорывов трансцендентного или сверхъестественного в наш мир. Само собой, христианство, иудаизм и ислам подходят под такое определение. В данном контексте слово «миф» едва ли может навлечь на себя приговор в попытке очернить чью-либо веру.

Если мы внимательно рассмотрим миф и то, как он функционирует, то употребление этого термина перестанет быть обидным или угрожающим; более того, оно превратится в признание, высокую оценку и подтверждение наших верований. Придают ли нашей жизни смысл христианский, исламский или иудаистский мифы? Обеспечивают ли они нас «священной историей» участия Бога в делах людей? Дают ли они нам нравственный закон? Конечно, да. Мы живем этими мифами, а многие люди отдали за них свою жизнь. Если бы эти мифы были выдумкой, ложью или простой психологической проекцией, то едва ли они смогли бы просуществовать так долго и сыграть в человеческой истории такую решающую роль.

Изучение мифа обязательно дает верующему пищу для размышлений. Параллели между мифами нашей традиции и мифами других, значительно удаленных от нее во времени и пространстве культур предлагают нам параллельные мифы о Грехопадении, непорочном зачатии, воскресении и т.д., которые зачастую разительно напоминают нашу традиционную священную историю. Это заставит нас задуматься: что, если наша традиция — это лишь один из множества достойных вариантов выбора из обширного космического меню, которое предлагает нам трансцендентное. Мысль о том, что «примитивные», или «языческие», народы знали такие же мифы, как мы, может даже «оскорбить» нашу веру. Следующая история из моего личного опыта демонстрирует две противоположные реакции христиан на изучение мифа.

Несколько лет назад, посетив христианскую конференцию случайно состоялся разговор с двумя женщинами, выразившими две резко противоположные реакции на изучение мифа.

Первая женщина не могла сказать о мифе и мифологии ничего хорошего. Эта тема, заявила она, возвеличивает ложных богов. Для нее изучение мифа представлялось «орудием дьявола» в руках «светских гуманистов», предназначенное для того, чтобы обесценить христианство и ослабить его влияние на общество. Изучение мифа заставило ее усомниться в своей собственной вере. Она не позволяла своим детям изучать мифологию в общественной школе. Она зашла так далеко, что выбросила все имевшиеся у нее дома книги на эту тему, чтобы никогда не отягощать их содержанием свой мозг и мозги своих детей.

Вторая женщина, изучавшая мифы, пришла к абсолютно противоположному мнению. Если вы подумали, что она была «либеральной» христианкой, последовательницей «религии Новой Эры» или придерживалась каких-либо неортодоксальных взглядов, то вы ошиблись. Она была родом из Алабамы, из самого сердца «Библейского Кольца Америки», и утверждала о себе, что «родилась заново» и «исполнилась духа». Ее даже с самой большой натяжкой невозможно было назвать «светской гуманисткой». Она только что закончила третий год обучения на факультете сравнительных религий в своем местном университете и с воодушевлением рассказывала о влиянии религии на свою жизнь. Параллели между мифами разных культур и библейскими историями весьма заинтересовали ее и заставили ее взглянуть на свою веру как на удовлетворение универсальных человеческих нужд. Параллельные истории о непорочном зачатии и воскресении не напугали ее, а восхитили. Она считала, что эти мотивы настойчиво повторяются в мифах и отчетливо выражаются в христианстве именно потому, что они истинны.

Христианина, иудея, мусульманина и их неверующих культурных наследников объединяет давняя традиция ценности индивидуального человека, изначально коренящаяся в гуманизме, который основан на вере в то, что человек был создан по образу Бога.

Животные не создают мифов; у нас нет никаких оснований утверждать, что они обладают чувством трансцендентного или сверхъестественного. Центральные элементы мифа — это демонстрация уникальности человеческого сознания, способного обращаться к предметам, лежащим за пределами реальности наших ощущений. Только человек обладает врожденной потребностью размышлять о своем месте во вселенной. Джозеф Кэмпбелл пишет: «Способ стать настоящим человеком — научиться различать черты Божества во всех чудесных модуляциях лица человека».

Устойчивость и могущество мифа признают не только современные науки — антропология, история религий и психология. Это признавали многие люди с древнейших времен. Еще в период раннего христианства отцы церкви писали, что человек отмечен неизгладимой печатью Imago Dei — «образа Божьего», которая присутствует в каждом человеке, верующем и неверующем. Они полагали, что человек обладает врожденным знанием о существовании Бога и что это — фундаментальная часть человеческого сознания. Святой Павел пишет в Послании к Римлянам: «Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира чрез рассматривание творений видимы, так что они безответны». Дальше Павел, само собой, продолжает свое рассуждение, говоря, что это знание побудило людей создавать идолы, и проводит различие между идолопоклонством и христианским учением.

Иудейские мыслители, такие как Маймонид, католические теологи — Св.Августин и Фома Аквинский, — и протестант Мартин Лютер с готовностью признавали, что человек обладает врожденным знанием о Боге и сверхъестественном еще до того, как это знание выразится в религии.

Можно вспомнить, что Пьер Жане писал, что общество отказывается от своих мифов, когда боги перестают говорить с людьми. Если общество игнорирует внутреннюю потребность человека в мифе или мифологической системе, которой он мог бы жить, а также в религии или если общество пытается совместить мифологическую систему с богами, которые не в состоянии говорить с человеком, то это общество гибнет. «Искусственный миф», наподобие «религии разума» французских революционеров или советского мифа, не отвечающего врожденной потребности человека в мифе, не может продержаться долго.

Выживают только истинные мифы. Сталин был дурным человеком, но дураком он не был: столкнувшись с фактом фашистского вторжения, он обратился к монархистскому гражданскому мифу о «Святой Руси» и открыл церкви.

Итак, если все материалы, все «истины» религиозного откровения закодированы в наших генах, то зачем нам тогда нужна явная, оформленная религия? Не достаточно ли простого изучения мифов? Многие люди считают, что достаточно; я же так не думаю. Если мы будем следовать знанию о том, что элементы мифа есть в душе каждого из нас, разве мы не придем в Новой Эре к поиску «Бога внутри нас» а-ля Ширли Маклейн? Как писал Рейнгольд Нибур, без «знака качества» откровения наш религиозный опыт не сможет стать общественным и останется личной «причудой».

Во-первых, миф — это «клей», скрепляющий общество в единое целое; таким образом, существует коллективная потребность в гражданском мифе и общем чувстве морали. В плюралистическом обществе, наподобие нашего, традиции иудео-христианской этики и чувство классической античной эстетики — это общее наследие христианина, иудея, мусульманина, агностика и атеиста, а также «моральный закон», т.е. своего рода соглашение о том, что хорошо, а что дурно, основанное на мифе. У нас есть светская «священная история», связывающая нас всех друг с другом и дополняющая «священную историю» религии, которую исповедует каждый из нас.

Но какое отношение имеет религия к внутренней потребности в мифе?

Давайте используем аналогию. Возьмем, к примеру, газонокосилку. Если она не включается, то это значит, что либо не срабатывает запальная свеча в моторе, либо не хватает топлива. Девять шансов из десяти за то, что если вы решите одну из этих двух проблем, то сможете скосить траву на лужайке.

Так же обстоит дело и со связью между мифом и религиями. Миф, по определению Элиаде, — это прорыв священного в наш мир, «откровение». У всех нас есть «запальная свеча» коллективного бессознательного, или «ячеек», в которых находятся общие мифологические символы и образы. Топливом же для нашей веры являются религии.

Испано-американский философ Джордж Сантаяна писал: «Каким образом евангелия могли бы нести благую весть, если бы они не провозглашали того, что и так близко нашим сердцам?» Далее, говоря о временах Христа, Сантаяна продолжает: «Уже созрела жажда мифологии, обогащенной пафосом. Скромная жизнь и страдания Иисуса ощутились во всей своей несравненной красоте, во всем невероятном сочетании кротости и трагизма тем сильнее, когда к ним, иначе бывшим чересчур скорбными, добавилась живительная история чудесного рождения, ослепительного воскресения и возвращенной божественности».

Вспоминая слова Пьера Жане, можно сказать, что наше современное общество сложилось благодаря тому факту, что греческие и римские боги перестали говорить с людьми. Греция и Рим обратились к христианскому Богу, опиравшемуся на иудейские Священные Писания. Когда арабские идолы перестали говорить с людьми, откровение Мухаммеда прокатилось по всему Ближнему Востоку и Северной Африке, от Испании до Филиппин. Эти монотеистические религии отвечали врожденной мифологической структуре человеческого сознания.

Образы наших верований и образы мифа поистине «близки сердцу». Откровение ценно лишь тогда, когда совершается в мифологических рамках. Если откровение — это истина, переданная в форме истории, то это — миф.

Содержится ли миф в христианстве, иудаизме и исламе? Несомненно. Если миф — это истина в форме истории, «священной истории» прорыва сверхъестественного в наш мир, то нет никакого противоречия в высказывании о том, что, к примеру, откровение, полученное Моисеем на Синае, — это миф и в то же время конкретное, объективное событие, имевшее место в реальной человеческой истории и содержащее метафору, приложимую к любому человеку. Назвать это событие мифом — значит лишь сказать, что оно — часть «священной истории».

Святой Павел использует в Новом Завете греческое слово «mythos» («миф») пять раз. Как уже говорилось, термин «mythos» означал безоговорочное, общепринятое «слово», в отличие от другого греческого термина для «слова» — «logos», вполне доступного обсуждению и дискуссиям. Слово «mythos» Павел употребляет в отношении мифов язычников, которым он проповедовал; таким образом, «mythos» в данном контексте означает «ложь», и проводится четкое разграничение между христианской проповедью и «мифами» греков и римлян.

Святой Бонавентура, живший в XIII веке, призывал верующих изучать Священное Писание. В своем труде «Путешествие души к Богу» он писал: «В Писании содержится тройной смысл или значение: метафорический, которым люди очищаются и направляются к более праведной жизни; аллегорический, который разъясняет и ведет к пониманию; и аналогический, наполняющий душу глубокой мудростью».

Коротко говоря, он утверждал, что Священное Писание передает истину в форме истории как метафору, аллегорию и аналогию.

Современный швейцарско-немецкий католический теолог Ганс Кюнг пишет в своей книге «О том, как быть христианином»:

«Евангелия фактически создавались для людей, которые мыслили мифологически в эпоху мифологического мышления, хотя, по сути дела (в результате монотеистической веры, столкнувшейся с язычеством и политеизмом), процесс демифологизации и историзации идет в Новом Завете гораздо дальше чем в Ветхом. Мы не можем исследовать здесь непосредственное влияние мифов — будь то индийские мифы или гомеровские, мифы Древнего Рима или средних веков или даже суррогатные мифы современности — на эволюцию человечества и отдельных наций. Сравнительное изучение религий, антропология, психология и социология разными путями открывают могущество мифа, придающего жизни осмысленность и укрепляющего социальную интеграцию: миф действует не только в религиозной интерпретации мифа через культ, но и в индивидуальном и социальном развитии человека вообще.

Несомненно, что в те времена, когда завершалось составление евангелий, живая, повествовательная форма воззвания, наполненная мифами, легендами и символами, была абсолютно необходима… Даже сегодня, в эпоху рационального и функционально-технического мышления, можем ли мы отрицать пользу живой увлекательной формы воззвания и определенных древних формул (мифологических, в широком смысле слова)?

…Можем ли мы усомниться в этой непреходящей потребности человека? Даже современный человек (и его средства массовой информации), — разве он живет только разумными рассуждениями, а не историями, только идеями, а не образами (зачастую весьма примитивными!); разве он не нуждается до сих пор в по-настоящему прекрасных образах и историях, которые можно всегда рассказывать и слушать заново?»

Швейцарский протестантский теолог Эмиль Бруннер определяет миф в соответствии как с ортодоксальным христианством, так и определениями. Вот что сказано в «Евангелическом словаре теологии»:

«Есть и еще одно определение мифа, на которое следует обратить внимание, определение, которое, по сути, приравнивает миф к символизму и связывает его с врожденной неспособностью человеческого языка адекватно выражать то, что имеет отношение к Богу».

Так, Эмиль Бруннер считает, что «христианская керигма (греч. «воззвание») не может быть отделена от мифа», поскольку христианская идея антропоморфна и выполняет то, что Бултманн считает характерной особенностью мифического: «она говорит о Боге, как о человеке». И в таком же контексте Бултманн поясняет, что «мифология — это использование образности для выражения иномирового в терминах этого мира и божественного — в терминах человеческой жизни; иначе человек ничего не смог бы сказать о Боге и Бог ничего не смог бы сказать человеку, поскольку выразить что-либо иначе, чем в терминах этого мира мы не в состоянии».

И, наконец, обратимся к мнению Карла Барта, швейцарского протестанта, который считается ведущим христианским теологом прошлого столетия. Барт писал, что «связь этого Бога с этим человеком; связь этого человека с этим Богом — вот единственная тема всей Библии и всей философии». С точки зрения Барта, Библия и философия заняты вопросом прорыва священного в мир Данного конкретного «человека», что, по определению, является мифическим событием.

Уяснив для себя, что в наших верованиях содержится миф и что это не отрицает их ценности, будем надеяться, что мы добились правильного понимания слова «миф». Но как же случилось, что слово «миф» превратилось в ругательное, когда его применяют в контексте веры и религии?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *