Теоретические вопросы        22 января 2014        63         0

Сверх яркий мрак

В мире нашего политического опыта авторитет над мыслью и власть над людьми являются одним и тем же. Пожалуй, это даже слишком очевидно. Отсюда и исходит, как мы видели, тактический прием поднятия авторитета на облака, откуда он может изрекать пророчества, подобно оракулу.

Принятие поднятого подобным образом авторитета требует довольно своеобразного умонастроения. Другие сферы, другие методы: если источник авторитета является трансцендентальным, то и путь к нему тоже будет трансцендентальным. Авторитарность, стремясь избежать людских несовершенств, вступает в союз с мистикой; и послушный дух, немедленно появляющийся по вызову своего хозяина, поднимается вверх для исследования тьмы, лежащей позади дня.

Эта тьма была известна Дионисию Ареопагиту как «сверх яркий мрак». Создалось впечатление, что, независимо от возможных высказываний относительно прилагательного, существительное является достаточно точным. И все же, по-видимому, для духов, способных совершить необходимый полет, мрак пронизан вспышками, и в каждой вспышке обнаруживается какая-нибудь более новая вселенная. Тогда тот же дух, который парил среди молний, снова падает, опускаясь до низкого и спокойного мира, до повседневности.

Независимо от того, учат ли эти полеты мудрости, они, по-видимому, учат свободе. Человеческий дух, проникая так легко через воздух и туман, привыкает любить свои видения, во-первых, потому, что это видения, а затем потому, что они его собственные. Он давным-давно расстался со знанием. Не расстаться ли ему также и с авторитетом? Вера, придавшая ему крылья, становится убежденностью в истине, а вера — это такое внутреннее, тайное, непередаваемое чувство, которое не признает никакого господства, кроме себя самой.

По этой причине церкви всегда относились к мистикам с некоторым подозрением, а мистики довольно часто обличали церкви. И действительно, как может какая-либо церковь терпеть духов, которые, побывав в заоблачных высях, сообщают, что вещи не таковы, как это утверждает догма? С другой стороны, какой же толк посещать заоблачные выси, если все пути и просторы там уже предначертаны? Авторитет так же нуждается в сверхъестественном, как преследуемый человек нуждается в убежище. Но сверхъестественное нуждается в авторитете не более, чем убежище нуждается в человеке; благодаря его присутствию оно будет несколько более заполнено, но без него оно все равно останется пещерой.

Радужные сообщения мистиков все имеют один общий тон. Они утверждают, что истинность какой-либо фразы измеряется интенсивностью чувства, которое возникает благодаря этой фразе, т. е. возникает внутри мистика, поскольку совершенно очевидно, что он не может интересоваться чувствами других людей, которыми не обладает и которые не может непосредственно знать. При таком критерии познание истины является исключительно частным и личным. Мистик говорит: «У меня в уме некая фраза; и, осмысленное подобным образом, возбуждает мои чувства в высокой степени. Эта степень к тому же настолько высока, что я могу признать за истину».

По справедливости следует сказать, что мистики не применяют такого рода проверку к обычным фразам. Например, они не станут подобным образом выражаться относительно того, что: «У моей зубной щетки зеленая ручка», поскольку не представляется вероятным, чтобы подобная фраза могла возбудить страсть. Мистики, по всей вероятности, будут рассматривать такие фразы как признак ужасающей пошлости чувственного опыта и предоставят обсуждать их тем философам, которые в меньшей степени отрываются от действительности.

Мистический критерий, таким образом, сохраняется для «решающих утверждений» — таких, от которых, возможно, будет зависеть счастье человечества. Таким утверждением может, например, являться: «Моя душа бессмертна» или, выражаясь, пожалуй, более точно: «Я являюсь существом, сознание которого не исчезнет после физической смерти». Кроме того, это утверждение оказывается за гранью эмпирического доказательства («предел, откуда ни один путешественник не возвращается») и тем самым побуждает нас прибегать к какому-то иному критерию, чем тот, который подтвердил бы, что «у моей зубной щетки зеленая ручка».

Располагая теперь целым рядом утверждений, которые представляются решающими и которые ни логика, ни наука не в состоянии подтвердить, мы имеем характерные темы мистического прозрения. И действительно, если читать мистиков как поэзию, то никакого вреда не будет. История о том, как святой Франциск обратил волка из Губбио, если принимать ее буквально, оказалась бы пошлой и глупой сказкой. Но если мы станем понимать ее выдумки в том смысле, что один человек может любовью добиться большего, чем многие люди посредством убийства, то мы будем иметь суждение, которое можно подтвердить исходя из обычных научных предпосылок. К сожалению, мистики не остаются в отведенных для них границах, но вторгаются в политику и социологию, где начинают «интуитивно обосновывать» такие вещи, как неполноценность негров и превосходство предпринимателей. Эти вылазки, которые могут войти в привычку, являются причиной того, что нам приходится утруждать себя анализом мистики.

Для начала следует сказать, что эмоции кое-что значат. То, что они означают, однако, не является, кроме как опосредствованно, положением дел вне того тела, которое испытывает эти эмоции. У святой Екатерины Сиенской, например, было видение, в котором младенец Иисус надел на ее на палец обручальное кольцо и сделал ее своей невестой. Это не говорит нам ничего (кроме как косвенно) о событиях, происходящих вне ее тела, но очень многое о том, что происходило в душе.

Или же, предположим, что мы имеем человека, горячо верящего в то, что кто-то причинить пытается вред ему, когда никто на самом деле к этому не стремится. Его вера ничего не говорит нам о других лицах, но зато сообщает нечто весьма важное относительно его самого, а именно что он параноик. Самая интенсивность его убеждения наводит на мысль о скорее субъективном, нежели объективном происхождении.

Подобного рода вещи являются в психиатрии обычным делом, причем психиатрия, по-видимому, представляет собой наиболее губительную науку для мистиков. Наличие и интенсивность какого-то чувства у какого-то лица показывают состояние именно данного мозга и нервной системы, хотя даже и здесь мы должны иметь больше фактов до того, как получим ясную картину. Столь же верно и то, что наличие и интенсивность эмоции будут показывать, что имеются вещи вне тела, воздействующие на тело определенным образом. Но если только и эмоция, и ее интенсивность не истолкованы с точки зрения психиатра-аналитика, то в них не будет содержаться ничего, что точно бы показывало, какова в действительности окружающая среда и является ли выражаемая с таким возбуждением вера истинной.

Теннисон подверг свой израненный дух длительному, но успешному лечению, и, в конце концов, скорбь сделала его лауреатом. Но пока продолжался курс лечения и зловещие звуки до дарвиновского учения резали его беспомощный слух, наступали моменты, когда он бросал вызов окружающему, когда им овладевал экстаз безудержного утверждения, как бы размахивание мистическим флагом:

Теплота в груди растопит
Наиболее холодную часть замерзающего рассудка.
И. подобно человеку во гневе, сердце
Воспрянет и ответит: «Я почувствовало».

Это тот гнев, который наступает после крушения рационального аргумента, и это своего рода решительное словесное свидетельство того, что верующий будет и впредь веровать, невзирая на отсутствие доказательств, или даже, возможно, несмотря на наличие доказательств. Сведения, которые мы подобным образом получаем, имеют отношение к верующему, а не к объекту его веры. Нам известно, что Теннисон страстно желал, чтобы бессмертие оказалось истиной, и мы можем заключить из его частых обращений к этой теме, что для него всегда оказывалось трудным в это поверить. Но его чувства, какой бы остроты они ни достигали, ни в малейшей степени не доказывают того, что бессмертие является фактом.

Вторая трудность в том, что мистический критерий делает истину частной и личной вместо общественной и общей. Между тем ученые ожидают, что они могут подтвердить результаты друг друга, а философы, хотя и будучи несколько более индивидуалистичными, предполагают, что их аргументы, если они достоверны, выдержат критику. Но никакие соображения подобного рода не могут возникать у мистика. Не имеет никакого значения, если его утверждения противоречат логике или чувственному опыту: все, что он когда-либо требовал, это лишь то, чтобы они ощущались в самой глубине. Если Уильям Блейк хотел верить, что придорожный чертополох в действительности старик с седой бородой, то тут вы ничего не можете поделать с помощью философии. У него была своя собственная «истина», и больше тут ничего не скажешь.

При первом рассмотрении может показаться, что если истина сводится к интенсивному личному чувству, то в человеческих мнениях должен царить абсолютный хаос.

Это формальная возможность, но думается, чтобы это было вероятным социальным фактом. С наибольшей интенсивностью испытываются те чувства, которые связаны с глубокими личными нуждами по мере того, как эти нужды удовлетворяются в обществе или не встречают отклика. По-видимому, в самом деле существует какое-то соотношение между подавлением желаний и интенсивностью, с которой ощущаются некоторые мнения. Удовлетворенная и не находящаяся в конфликте с окружающей средой личность более хладнокровно относится к идеям. Она не испытывает ощущения, что «жизнь утратит всякий смысл», если какая-либо из ее идей окажется ложной.

Вследствие этого мы имеем некоторые основания полагать, что наиболее интенсивно ощущаемые мнения отражают неуверенность людей в их отношениях друг с другом, крушение заветных надежд, чувство вины за совершенное зло. Именно по этой причине эксплуататоры должны иметь какого-то рода ритуальную тайну, которая докажет низость эксплуатируемых ими людей, а эксплуатируемые имеют склонность верить в фантастические представления о том, кем являются их гонители.

Таким образом, мистические критерии освобождают путь для заблуждений, в особенности по таким вопросам, в которых, поскольку на пути наших желаний поставлены преграды, мы в наибольшей степени должны быть рациональны. Тяжкая жизнь, несомненно, вызывает надежду на более счастливую вечность. Но эта надежда, хотя она озаряет сердце ложным светом, не уберет ни одного полена с согнутых и натруженных спин. Человечество отступает в той же мере, в какой распространяется мистика. Власть мистических критериев равна беспомощности человека.

Следовательно, в том, что касается познания, нет никакой надежды ни на личный авторитет, даже самый высокий, ни на личное чувство, даже самое интенсивное. Всезнайки столь же слабы, как и ничего незнайки. Мы, пожалуй, можем даже сказать, что обе эти группы представляют собой обузу, которая благодаря социальному давлению превратилась в угрозу. Проверка на основе декрета или на основе чувства ни в коей мере не является проверкой. Отсюда следует, что релятивисты, авторитаристы и мистики пребывают на самом деле в состоянии общего невежества, перемежающегося, возможно, кое-где с обрывками знаний.

Если подобное положение и представляется удобным, то, как нам кажется, только для людей, которые не знают, что они в нем пребывают. Невежество, несомненно, делает невежество терпимым. Но люди, которым необходимо знать какую-то вещь и которые сознают, что им не хватает этого знания, никогда столь легко не удовлетворятся. Они скорее будут искать критерий и методы познания и, имея их, примутся за разрешение стоящей перед ними проблемы.

И нам тоже пора — после кокетничания с сомнением, покорностью и экстазом — поступить подобным же образом.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *