Теоретические вопросы        10 января 2014        67         0

Уильям Джеймс

Уильям Джеймс

Уильям Джеймс является единственным американским философом, пожалуй, вообще единственным философом, к которому можно применить прилагательное «восхитительный». Ни один известный нам мыслитель не сумел быть столь искренне и всеобъемлюще любящим, столь готовым находить в людях доброе, столь легко дающим убедить себя в том, что он это доброе нашел. Последние годы его жизни были целиком отданы возне с бедными неудачниками и безнадежными делами, и ради тех и других он рисковал своим состоянием и своей репутацией.

Никогда не позволял себе уклоняться от социальной ответственности, на что обычно претендуют высшие интеллекты, если они обладают при этом низкими сердцами. Однажды, когда он пытался оказать помощь старому нуждающемуся метафизику, он писал: «Большинство людей в подобном случае говорит: «Достойный ли это человек?» — в то время как вопрос должен стоять: «Нуждается ли он в нас?». Одни подобный философ может искупить дюжину Гербертов Спенсеров. Если бы приверженцами прагматизма были мыслители такого же типа, то этика его была бы на недосягаемой высоте.

Из всего созданного Джеймсом, пожалуй, самым удивительным является превосходное орудие истолкования — его прозаический стиль. Будучи гибким и живым, он обладает тем даром, об отсутствии которого у метафизических поэтов сожалел доктор Джонсон, — даром метафор, которые одновременно являются и невероятными, и меткими. Никому, кроме Джеймса, не пришло бы в голову написать при виде большущей, ласковой и мохнатой собаки: «На меня эта собака производит впечатление окутанного облаком ангела. Она страстно хочет быть хорошей». Никому, кроме Джеймса, не пришло бы в голову сравнить гегелевскую вселенную с курортной гостиницей, где никто не в состоянии уединиться.

Во все им написанное он вносил настолько личный привкус, что даже в самых туманных абзацах мы чувствуем присутствие живого человека. Этот привкус больше всего обнаруживается в его письмах, где он с бесконечным остроумием сообщает обо всем подмеченном им в американской жизни. Например, в июле 1896 г. он прочел на Ассамблее в Чотоква цикл лекций, опубликованных позднее под названием «Беседы с учителями» (Talks То Teachers). Его впечатления о Чотоква изложены в письмах к жене; и всякий, кто настолько же стар, может припомнить мрачную торжественность этого мероприятия и разделит чувства Джемса. Вот несколько отрывков:

«24 июля. Я встречаюсь со столь серьезными и беспомощными мыслителями, что им требуется полчаса на то, чтобы перейти от одной идеи к другой, находящейся непосредственно по соседству, и при этом они до бесконечности стонут и ахают. А когда им удается добраться до следующей идеи, они плюхаются на нее всей своей тяжестью, как корова на подстилку, и ни туда и ни сюда».

«27 июля. Взял урок кулинарии в Дельсарте и своими собственными прелестными ручками испек чудесный каравай хлеба и несколько сдоб, длинненьких, похожих на флейту и восхитительно вкусных. Я бы послал их вам с оказией, но ведь в этом нет, по-видимому, никакой необходимости, поскольку я теперь без труда могу обеспечить моей семье кусок хлеба, когда вернусь домой.

2 августа. Я видел гораздо больше женщин и гораздо меньше красоты, слышал гораздо больше голосов и гораздо меньше мелодичности, соприкоснулся с гораздо большей серьезностью и приобрел гораздо меньше лавров, чем когда-либо считал возможным».

Перебирать эти страницы — наслаждение; идет чередование очерков, книг, писем, которые поднимают читателя, как на крыльях, над ландшафтом, где мы видим самые богатые идеи. Главная беда гегельянцев заключалась в том, что было заранее известно, что они собираются сказать. Но никто не знал, что скажет Джеймс; можно было только ожидать, что это будет нечто новое, оригинальное и, как правило, доходчивое. Всегдашние враги создания системы подняли страшное кудахтанье, подобно курам, обличающим курятник. Но Джеймс был орлом, который действительно нуждался в пространстве для полета.

В политическом отношении представлял не меньшую редкость: он был подлинным либералом. Это означает, что он принимал все истинные ценности общества средних классов, сознавал, что эти ценности уничтожаются, но не понимал, что уничтожает их само общество средних классов. В письмах он резко выступает против воинственных высказываний президента Кливленда во время конфликта с Англией из-за Венесуэлы, обличает американскую интервенцию на Филиппинах и защищает Дрейфуса. Но, по-видимому, он не имел никакого представления о торговом соперничестве, лежащем в основе международных конфликтов и расовых предрассудков.

Парижская коммуна 1871 г., показавшая, что возможно существование рабочего правительства, не вызвала у Джеймса более глубокого замечания, чем то, что «отважные галлы снова стреляют друг в друга». А хеймаркетские восстания представлялись ему «делом рук патологических немцев и поляков». Таким образом, хотя его симпатии преимущественно склонялись на сторону так называемых «законных притязаний» трудящихся, он никогда не отклонялся особенно влево от центра.

Но его либерализм не был мишурным. Приглашение встретиться с Киплингом, которое он не мог принять, вызвало у него недвусмысленный комментарий относительно империалистических идей этого поэта: «Если бы англосаксонская раса отбросила свое слюнявое лицемерие, то ей пришлось бы нести гораздо меньшую «тяжесть». Мы — самое гнусное лицемерное сообщество, которое когда-либо сотворил Господь».

Точно так же Уильям стал на сторону буров во время их борьбы с англичанами и высказывался в подобном же духе. Случайно он оказался в Англии в 1900 г., когда вносились предложения провести День национального уничижения и молитвы. Оружие оказалось бесполезным, и пришлось признать бога войны, чтобы он стал на сторону империи. Он говорит:

«Я послал письмо в «Таймс», предложив в качестве путешествующего американца, чтобы обе воюющие стороны удовлетворились церковной службой, устроенной на тех принципах, о которых говорится в анекдоте об одном монтанском горце. Он встретил такого огромного медведя, что упал на колени, восклицая: «О Господи, я никогда не обращался к тебе за помощью и сейчас не собираюсь. Но ради всего святого, о Господи, не помогай медведю».

«Таймс» игнорировал его письмо и тем самым сохранил свободу печати для западной цивилизации.

Человек, который избирает своей профессией философию, имеет много идеалов для подражания. Ему необходима широта Платона и ясность Юма, благородная самоуверенность Спинозы и сугубая тщательность Канта. Это огромные блага, и, вероятно, ему не удастся приобрести их все. Но как бы то ни было, ему будет необходим гуманизм Уильяма Джеймса, если он захочет преодолеть свою собственную ограниченность посредством интереса к идеям других людей и если он собирается относиться к философии как к важному фактору в человеческой жизни. Когда он достигнет всего этого, он будет иметь право сказать вместе с Джеймсом: «Что касается меня, то я перестал быть дутой величиной, я прекратил чтение лекций в нюне этого года».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *