Теоретические вопросы        13 декабря 2013        64         0

Заблуждение и общество

1386904718_zabluzhdenie-i-obshestvoМетод, при помощи которого что-либо делается, вытекает из характера того, что надлежит сделать. Например, характер игры, называемой гольф, таков, что вы не можете играть в нее ракетками или на роликах. Фактически игра эта такова, что возникает даже вопрос, можно ли назвать «игрой» то, что делают ее участники.

Подобным же образом, если вы полагаете, что философия — это анализ языка, то вы не станете философствовать о месте человека в природе. Вы скорее станете вести себя как грамматик; и если вы не занимаетесь тем, как «устроить чьи-либо дела», то только потому, что рассматриваете живой язык, которым повседневно пользуетесь. Но далее теории языка ваше философствование не пойдет. Вы предоставите описание мира ученым естественникам, а политика будет интересовать вас лишь как богатый источник языкового смешения.

Если же вы философию рассматриваете как союз теории с практикой, нацеленный на рассмотрение проблемы о человеческом месте в природе, то у вас будет совсем другой метод философствования. Лингвистические вопросы станут не основными, а побочными, которыми следует заниматься тогда (и лишь тогда), когда они явно имеют отношение к делу. Вы будете заняты не тем, как устроить чьи-либо дела, а как устроить дела общества. Что же касается ученых и тех описаний мира, которые они делают, то понадобится знать, что они говорят, и вы почувствуете, что им нужно знать, что вы говорите.

Эта точка зрения значительно подкрепляется тем обстоятельством, что общество всегда было и остается великим источником философского заблуждения. Нам представляется, что это ощущение испытывали почти все мыслители. Некоторые из них даже чувствуют это слишком остро и полагают поэтому, что всякий контакт с обществом влияет на чистоту мысли. В самом лучшем случае этот трусливый уход от общества обладает такой же добродетелью, как целомудрие, не подвергавшееся соблазну, или добродетель, не испытавшая искушений. В худшем же случае — это детская слепота, предполагающая, что зло, если его не видно, не существует. Ни один мыслитель не в состоянии когда-либо познать весь диапазон возможного заблуждения, если взор его не обратится к обществу, где он увидит сонм осаждающих его заблуждений.

Ему придется смотреть пристально, так как заблуждение зарождается так же незаметно, как и инфекция. Живя в обществе, мы неизбежно разделяем многое, в том числе и идеи. Это наминается в том возрасте, когда мы еще воспринимаем все совершенно некритично, когда у нас нет ни малейшего представления о том, что существуют такие вещи, как фантазия или обман. Наша способность критически оценивать, даже когда она развивается, не может реагировать на все вкравшиеся заблуждения, да, пожалуй, нет и времени проштудировать их все.

Такова сила косности культуры, огромной инерции идей, которая не приносит философии никаких благ, а только придает ей напыщенность. Все другие ее следствия имеют форму либо вялости, либо паралича. Например, критическое умонастроение, пробудившись, сперва хватается за детали, но обобщение, более широкий подход, более всеобъемлющая доктрина, запавшие в наш ум (согласно традиции) еще с молоком матери, никогда не подвергаются рассмотрению, им никогда не угрожает счастливое пробуждение нашей мысли. И, таким образом, подобная доктрина, не затронутая критикой, продолжает существовать в качестве приманки для тех фактов, которые мы можем впоследствии наблюдать, и эти факты благодаря такой доктрине оказываются в ловушке, как муравьи на липкой бумаге. Путем рационального объяснения мы можем создать целую философию из одного из этих сохранившихся ископаемых; а поскольку мы принципиально никогда не смотрим на вещи каким-либо иным образом, то нам может показаться, что эта философия «себя оправдывает».

Одним из наиболее разительных примеров подобного феномена является то, что во всей современной философии сохранилось понятие сверхъестественного, т. е. понятие о существах или силах «духовного» характера, находящихся вне пространства и времени, несмотря на огромные нападки на это понятие. Каждый из великих мыслителей Запада, начиная с Декарта, уничтожал какую-то частицу сверхъестественного, и, однако, за исключением немногих подлинных материалистов, ни одному мыслителю не удалось избавиться от этого полностью. Существует много социальных причин этого, и среди них далеко не последнее место, как нам думается, занимает то обстоятельство, что это понятие полезно правящим классам. Но имеется в виду здесь тот факт, что, согласно нашей традиции, любой мыслитель — как великий, так и незначительный — проникался этим понятием еще задолго до того, как был в состоянии его проанализировать. Забвение происхождения этого понятия, а кроме того, «течение времени и согласие соседей» приводят к тому, что у каждого мыслителя формируется точка зрения, которой ему так же трудно лишиться, как и линий у себя на ладони.

Помимо косности культуры, существует еще одна, пожалуй, более страшная сила — непосредственное давление экономического положения. Здесь имеем в виду не откровенную и унизительную продажу идей ради дохода и не отказ от них вследствие угроз, а скорее обычай или даже традицию, заключающуюся в том, что человек должен иметь соответствующие идеи, так же как и соответствующую одежду в зависимости от своего дохода. Существование такой традиции столь же очевидно, сколь удивительна ее суть. То обстоятельство, что мы живем в прелестном домике, ни в коей мере не меняет, как нам это ни прискорбно, положения колониальных народов, а на истинность суждений о них никоим образом не влияет то, в каком доме живем. Невзирая на все это, нам время от времени твердят, что мы «должны» считать, что колониальным народам помочь невозможно или что они недостойны помощи, или же, что они ждут, не дождутся западного просвещения.

Однако насколько разбираемся в современной истории, ни одно из этих трех утверждений о колониальных народах не соответствует истине. Если же, поскольку владеем доходом, от нас требуется, чтобы мы согласились с этими утверждениями, то должны либо приучить себя верить лживым утверждениям, либо же усвоить какой-либо метод искажения, дающий возможность вопреки всякой очевидности считать эти утверждения истинными. Первый способ чересчур уж циничен для того, чтобы он был усвоен широкими кругами, имеет распространение преимущественно среди журналистов, которые находят его профессионально необходимым. Второй же, сколь это ни прискорбно, взывает к философии прошлого, ища аргументов в защиту мистического экстаза, прагматического оппортунизма или счастливой возможности посеять сомнение. Убаюканный своим доходом в пять тысяч долларов в год, этот фальсификатор шепчет: «Как можно знать что-нибудь о колониальных народах, когда мы так мало знаем о чем-либо вообще?» Вот почему жизнедеятельность интеллекта — достаточно важная вещь, чтобы быть уделом интеллигенции.

Взгляд, что доход определяет познание, можно назвать «пригородной» теорией истины. Но существуют и более утонченные формы, чем те, которые были описаны. Когда оглядываемся назад на прожитые годы, которые провели, учась сами и уча других, представляется, что изучали еще нечто, кроме факта, теории и метода, — нечто, могущее быть названным «приспособленчеством». Это означает, что изучили не только философские теории и их родоначальников; мы узнали также, что некоторые из них опасны в том смысле, что они навлекут наказания на того, кто станет открыто их придерживаться. Надо сказать, что желание избежать наказания вполне естественно и оно, в конечном счете, сводится к желанию есть и спокойно общаться с себе подобными. В то же время система образования такова, что студент узнает некоторое количество истинных утверждений, а также и методы, дающие возможность обнаруживать такие утверждения и в дальнейшем.

Так вот, если бы истинные утверждения и утверждения, не влекущие за собой наказания, совпадали, то явление, которое называем приспособленчеством, не могло бы произойти. И все же, к сожалению, в истории масса примеров того, когда утверждения, влекущие за собой наказания, тем не менее, были истинными. Представляется, что каждый, хотя бы смутно, сознает это в пределах собственного опыта. В соответствии с этим студент, научившийся определять истину и узнавший также, какие утверждения влекут наказания, овладевает еще и третьим методом: он учится приспосабливать истину к безопасности, т. е. делать такие утверждения, которые достаточно близки к действительности, чтобы быть правдоподобными, но не настолько, чтобы стать небезопасными. Этим способом он в состоянии (или считает, что в состоянии) одновременно служить и истине, и самосохранению.

Механизм приспособления обычно действует не на очень высоком уровне сознания, поскольку бесчестность этого тогда стала бы нетерпимо очевидной. И по мере того, как этот метод благодаря практике превращается в стандартный прием, эти действия переходят ниже, в сферу бессознательного, пока не утрачивается всякое ощущение коллизии между истиной и безопасностью. Натренированный подобным образом мыслитель никогда не выскажет ни одного утверждения, заставляющего его выглядеть либо ослом, либо еретиком. Этот прием можно усовершенствовать самым удивительным образом, подозревается, что господствующие в нашей культуре философские теории созданы именно таким образом.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *